I can fly

Стайлзу не больно. Он смотрит на пораненные пальцы, обрезанные осколками разбившейся чашки. Едва ощутимо проводит по ним, размазывая алые капли крови по всей ладони. Ссадины горят огнем, кожа становится горячей, но это совсем не больно, нет. Не больно, слышите? По крайней мере, осознание собственного бессилия ранит сильнее. Но к этому, наверное, можно привыкнуть, да? Ведь возможно же принять свою беспомощность в, казалось бы, таких знакомых и совершенно обычных вещах? Согласиться с судьбой, отравившей душу липкой ненавистью к самой жизни? Можно же? Можно или нет?! Поэтому Стайлзу не больно. Если отрицать, что это он только что разбил несколько кружек, пытаясь налить себе кофе, что это он едва смог включить/выключить стоящий на плите чайник, и что это именно он, а никто другой смахнул со стола любимую мамину салатницу. Разбив вдребезги. Наверное, если все это отрицать, будет легче. Наверное. Только Стайлз не собирается отнекиваться, пытаться найти оправдания. Это и вправду сделал он – как бы обидно от этого не становилось. Стилински даже не стал лелеять мечту о каком-то самостоятельном поступке, потому что из-за сложившейся ситуации, черт ее дери, дела, которые он может совершать один, сократились до ничтожного минимума. И неужели он не мог просто приготовить себе кофе? Даже не настоящий, а противную лабуду из пакетика, что постоянно покупает шериф? Оказалось, что да. Потому что сделать глоток чрезмерно горячего, почти несладкого и крепкого напитка ему довелось лишь спустя два часа. Ценой ему были куча потраченных нервных клеток, испорченный чайник, разбитые чашки и просыпанный кофе. П-л-е-в-а-т-ь. Стайлз, аккуратно придерживая нагревшуюся чашку одной рукой, нажал на кнопку возле дисплея своего кресла, – оно сдвинулось с места, неприятно скрипнув шинами, и поехало, управляемое немного резкими движениями пальцев подростка. Так что то, что он врезался в диван и чуть не сбил вазу с доисторическими засохшими цветами – было вполне ожидаемо и предсказуемо. Ничего, у парня будет еще много времени, чтобы привыкнуть к чудо-машине, заботливо предоставленной государством из-за поста отца и нехило так апгрейденной чрезмерно заботливым мистером Арджентом. Серьезно, Стайлз, конечно, все понимает, но его опека сидит в печенках. Стилински подъехал к раскрытому настежь окну, едва заметно отодвигая занавеску, чтобы полюбоваться на мокрый после дождя асфальт сквозь тяжелые прозрачные капли, падающие с небес. Он сделал большой глоток обжигающе горячего кофе, глубоко вздыхая и закрывая глаза. Кофе горчит, отрезвляя, заставляя вспоминать, что еще здесь, еще жив. А в голове так и вертится: «Лучше бы не спасся». Но Стайлз пьет кофе и, наверное, совсем не думает об этом. Разве что вспомнит глубокой темной ночью, когда физически не сможет проснуться и будет видеть кошмары, где он бежит, бежит, а потом падает в бесконечную бездну. Он кричит, срывая голос, а потом посыпается. И это ведь хорошо? Это вроде как означает, что он еще жив, да? И что умереть хочет, тоже, наверное, нормально? Стайлзу в который раз за последние трое суток хочется рассмеяться. Безудержно, до слез. Вот только смешного-то тут ничего нет, а веселье должно вызывать вполне определенный вопрос, а все ли в порядке у подростка с психикой? Да ни черта не в порядке, вот как. И, в принципе, не нужно себя сдерживать – дома он один, Скотт сегодня прийти не сможет, социальный работник появится через пару часов, а никого другого он не звал. Могут, конечно, и сами завалиться, но обычно звонят, предупреждают. Как будто Стилински сбежать сможет, ей богу. Поэтому Стайлз пьет кофе, смотря на нескончаемый дождь. Он, возможно, и выглядит сейчас, как какая-нибудь сопливая девочка-подросток, соответствующая шаблону кофе-дождь-мысли, но девчонки вряд ли смотрят в окно с инвалидного кресла. Да и мысли у них, скорее всего, немного оптимистичнее. Стайлз, конечно, не уверен, но, по идее, так должно быть. Кофе чудовищно горький, и подросток до сих пор удивляется, как все еще пьет его. Но глоток за глотком он осушает бокал, ставя его на подоконник. Все равно в конечном итоге разобьет. Тут даже гадать не нужно. В доме стоит полная тишина, телевизор Стайлз зарекся включать, попав на программу о параличе, а до ноутбука нет возможности добраться – теперь пристанищем парня является гостевая на первом этаже. Фил, его временная сиделка, все так хитро оборудовал в той комнате, что не осталось ни одного острого угла или шаткого предмета. Они договорились – Филипп приходит два раза в день, утром и вечером, они совершают все нужные процедуры, а в остальном Стайлз справляется сам. Он уже научился справлять свои нужды, не прибегая ни к чьей помощи, немного переодеваться и постепенно у него все лучше и лучше получалось самому перемещаться с каких-либо поверхностей в кресло и обратно. Будь здесь шериф, он бы однозначно гордился сыном. Кстати, об отце. Стилински дал себе мысленную заметку позвонить в его больницу, чтобы узнать немного больше о неменяющемся состоянии. Какая, надо заметить, злая ирония – подвергнуть страданиям обоих членов семьи, предоставив им смертельные испытания. Джона Стилински ранили во время командировки в соседнем городе. Ножевое. Не слишком серьезно, но и хорошего ничего нет – холодное орудие почти задело что-то важное, что Стайлз так и не смог запомнить. Доставили в ближайшую больницу, сообщив в участок. Сказали, что смогут выписать где-то через три недели, а уже в скором времени шерифа можно будет навестить. Поехал Пэрриш. Стайлз по понятным причинам был со счетов откинут. В первое время после больницы пытались помочь все – приходили соседи, которых подросток и знать-то не знал, коллеги отца, учителя. Чаще всего, конечно, в доме появлялась стая и Мелисса – единственная, кого Стилински ждал почти искренне. Миссис МакКол одним своим присутствием умудрялась подарить парню долгожданное спокойствие, следя, чтобы он выпил таблетки, и принося всякие вкусности. Так вот, приходили. Только после весьма красноречивых выпроваживающих взглядов самого Стайлза и скепсиса на лицах стаи все слишком дотошные неизменно ретировались. Не очень-то и помочь хотели, по-видимому, просто посмотреть прибегали. Мерзко. Стилински невольно усмехнулся, вспомнив, как в один из приходов Скотта в дом постучалась их учительница. Она что-то щебетала невыносимо тонким противным голосом МакКолу, в то время как Стайлз мечтал провалиться сквозь землю – только бы не видеть притворного заинтересованного взгляда женщины и ее скупых слез. Скотт тогда взял весь огонь на себя, а больному (на голову) позвонила Лидия, уехавшая с матерью по делам на неделю. Лидия. Девушка была единственной, кого подросток не понимал. После травмы отношения окружающих его людей были вполне ясны и видны – кто-то откровенно сочувствовал, кто-то старался помочь, чем может, кто-то тушевался, не зная, как вести себя наедине со Стайлзом. Больше всего радовал Скотт, которому, Стилински знает наверняка, мисс Мартин вправила мозги. Он вел себя по-настоящему, так, как всегда поступал – может и слегка альтруистически, но искренне. А сама Мартин оставалась загадкой. В тот единственный раз, когда они виделись в доме МакКолов, девушка была настолько эмоционально пустой, что казалась почти мертвой, но она смогла взять себя в руки и показать Стайлзу, что он не одинок. Никогда не был. И никогда не будет. А после она уехала, каждый день неизменно звоня ровно в семнадцать двадцать три. По телефону голос Лидии казался ровным, живым, но Стайлз далеко не дурак – он слышал, что на самом деле слова даются банши с трудом, на надрыве. Что душа вместе с этими самими словами выходит наружу, грязная, растоптанная. И слышит, как где-то глубоко в себе Мартин кричит. Глухо, надсадно. Едва-едва. И сам готов вместе с ней умереть. Но Стилински уже не тот. Изменился, другим стал. Поэтому и не понимает, что на самом деле ощущает Лидия. А самое главное, – что он чувствует сам. Стайлз встряхнул головой, смахивая с глаз тягучую дымку печали. Настенные часы показали ровно семнадцать двадцать три, и парень достал из нагрудного кармана рубашки потрепанный временем телефон, уже намереваясь ответить на звонок. Но он не прозвенел. Ни через две минуты, ни через десять. Когда Стайлз немного запаниковал, во входной двери повернулся ключ, а после звонкий девичий голос прокричал что-то вроде: «Стайлз, это я». В гостиную с улыбкой и парой чемоданов за спиной вошла Лидия Мартин. *** - Говоришь, плесень? – Стилински сделал большой глоток ароматного чая, привезенного Лидией, и немного лукаво посмотрел на девушку. - Да, Стайлз, - как само собой разумеющееся проговорила банши, криво усмехнувшись. – В моем доме развелась какая-то дрянь, чему я вообще не удивлена, учитывая умения нашей новой домработницы. Родители уезжают, а мне, как ты понял, негде жить. - Эллисон? – Стайлз сжал губы в тонкую линию, не понимая, чего ему сейчас хочется больше – безумно рассмеяться из-за этой вроде как правдивой истории, или заплакать от осознания, что, кажется, Лидия Мартин его жалеет. - К ним приехали родственники, свободных комнат нет. Киру я не хочу ставить в неудобное положение, так как теперь у нее дома постоянно фигурирует МакКол. А с Малией мы только недавно разговаривать нормально начали, так что вот так. Нет, конечно, если тебе неудобно, я могу уехать в гостиницу. Но, по-моему, это выгодно для нас обоих – мне не нужно будет тратить деньги на арендованную жилплощадь, а тебе, бонусом, горячая еда и собеседник, - Лидия встала, поправив красивую синюю юбку, взяла со стола грязные кружки и подошла к раковине, быстро вымывая их. - То есть циничный расчет? – Стайлз почти горько ухмылялся, скрывая затаенную обиду. Как будто он не понял, что подруга просто-напросто его обманывает – она делает это специально. Жалеет его. - Да, - немного холодно улыбнулась Лидия, облокотившись спиной о кухонный стол. Девушка незаметно задержала дыхание, скрещивая пальцы за столешницей. Она чуть скосила глаза на окно, стараясь не смотреть на Стайлза в конкретно данный миг, иначе он бы ее вычислил. Мартин уверена почти на девяносто процентов, что Стилински, чей ай-кью можно сравнить разве что с ее собственным, уже давно сопоставил все факты и что-то подумал. Ну, например, что она его жалеет. Или что-нибудь в этом роде. Фактически, так оно и есть. Хотя… Нет, знаете, совсем нет. У мисс Мартин свои причины находиться здесь. Вслух только она их ни за что не озвучит. - Ну, а в принципе, почему нет? Моя комната в твоем полном распоряжении, - сказав это, Стайлз круто развернул кресло, напоследок одарив подругу стеклянным застывшим взглядом некогда теплых карих глаз. Стилински нажал несколько кнопок на дисплее, поворачивая технику в свое временное пристанище. Жаль, что запас коньяка остался наверху, в кабинете отца. Сейчас парень не мог желать чего-то больше, чем просто-напросто напиться. Когда Стайлз скрылся из виду, Мартин вся будто съежилась, оседая наземь. Из глаз ее потекли слезы, и девушка крепко-крепко прижала к алым искусанным губам ладонь, подавляя рвущееся из груди рыдание. По белоснежной коже падали прозрачные слезы, ножом прорезая почти зажившие больные рубцы на сердце. Лидия горько усмехнулась, смахивая со щек влагу. Хорошо, что некоторое время назад она почти отказалась от макияжа, сменив модную тушь на самую обычную, но водостойкую. Из-за ежедневных истерик чернила размывались по лицу, вызывая раздражение. Милая Элли выслушивала подругу, говорила по телефону, что все хорошо, что Стайлз выкарабкается, а у Лидии так тяжело на душе становилось от ее слов. Мартин подняла глаза к потолку, мысленно отсчитывая про себя. Так, как учила мама. Обычно это помогало, только в этот раз эмоции затопили душу банши настолько, что сконцентрироваться ей никак не удавалось – пальцы дрожали, зубы сводило, а в груди ноет-ноет-ноет. Боже, пожалуйста, объясни, почему же так невыносимо? Почему сердце, которое и разбилось-то давным-давно, так печет? Почему кровоточит? Почему больно, как живой, если внутри уже мертва? Лидия знала, что так и будет. Чувствовала. Сама же тогда Скотту говорила: «Теперь это не тот Стайлз», так почему же сейчас просто разрывается? Да почему?! Мартин с силой прикусывает дрожащую губу, делая глубокий вздох. Ничего, ничего, и не через такое проходили. Они ведь где только неприятностей не находили, всем даже нет двадцати, а жизненный опыт за плечами покруче, чем у некоторых пенсионеров. Только в этот раз по-другому. В этот раз не подойдет Стайлз, сев рядом и говоря какую-то чепуху. Не скажет, что, как ни странно, Лидия прекрасна даже с подтеками туши. Не коснется неловко плеча, без всяких там оборотнических способностей забирая всю боль себе. Не обнимет, успокаивая размеренным стуком своего сердца. Не спасет, как делал это десятки раз. Его самого нужно сейчас спасать. Лидия знала, что он закроется. На что же она надеялась? Что Стайлз приделает к колесам пропеллер и побежит с ними, ловя какую-нибудь сверхъестественную дрянь? Конечно же, нет. Она просто до последнего верила, что он… останется собой? Поможет спасти себя? Поэтому и не могла дома сидеть – как только приехали с матерью, она, не разбирая чемоданов, добралась к нему. Конечно же, нет никакой плесени. И родители не уехали. Только вот чтобы она иначе сказала Стилински? Что сердце разрывается от боли? Что чувствует, что здесь ее место, только вот почему – не знает? Никому от этого легче не стало бы. Ни к чему усложнять. Но Лидия не уйдет. Она правда не понимает, почему ощущает такую острую потребность находиться в этом доме, но по-другому не может. Только здесь дышит, а так будто бы и не существует. И Мартин будет закрываться в комнатах, ходить под окнами – все, что угодно. Девушка не бросит Стайлза. Не снова. Не, черт подери, опять. Размышления Лидии прервал громкий стук, а после звон. Банши, не медля, вскочила на ноги, наскоро проводя по лицу ладонями, чтобы стереть слезы, бегом преодолевая расстояние до новой комнаты Стилински. Резко открыв дверь, она почувствовала, как сердце в испуге замирает. Мартин выдохнула, на миг прикрывая тяжелые веки. - Стайлз? Что произошло? – Лидия подошла к другу, опускаясь на колени возле его кресла. Она собрала в руки больше осколки разбившейся фоторамки, гадая, возможно ли ее починить. – Ты не поранился? - Лидия, - хрипло проговорил Стайлз, разжимая ладони, по которым стекала кровь. – Лидия, - повторил подросток, бездумно смотря в стену перед собой, - уйди. Пожалуйста, поднимись в мою комнату, только уйди, я прошу тебя. Он и сам не знал, что произошло. Просто в один миг, смотря на фотографии, запечатлевшие их со Скоттом, висевших на заборе, его, высоко подпрыгивающего вверх, парень кинул в них что-то, попавшееся под руку, смахивая разбившиеся осколки на пол и раня ладони. Как будто хрустнуло что-то внутри, надломилось, еще чуть-чуть – и разорвется, выпуская наружу кровоточащую душу. - Стайлз, - прошептала Мартин тихим пустым голосом. Глаза ее стали стеклянными, а губы растянулись в горькой усмешке. – Почему? Зачем? Я тянусь к тебе, а ты бьешь меня по рукам. Стилински посмотрел прямо в глаза девушке, и в них читалось столько искреннего непонимания и разочарования, что банши бросило в дрожь. Парень отъехал к окну, поворачиваясь к подруге спиной. Когда рука Мартин коснулась дверной ручки, Стайлз тихо, на выдохе, прошептал: - От твоих ударов мои руки по локоть в крови, Лидия. Как нож в спину. Резко. Больно. И отчаянный крик рвется из растоптанного сердца.