Dip Your Feather Wisely

      Были времена, когда Фридрих на самом деле боялся свою страну. Это не было чем-то обычным для него, но каждый такой раз остался выжженным в его памяти. Конечно, Пруссия никогда не давал повода себя бояться. Его внешний вид и повелительная аура порой тревожили, но страна никогда не показывала ему ничего, кроме совершенной доброты. В первый раз тёмная сторона Пруссии напугала его.       Он помнил это так ясно, будто только что произошло. Его отца часто бросало в ярость из-за любой мелочи, и он всегда вымещал свой гнев на сыне. И в этот раз не было по-другому. Всё началось с брошенной в него тарелки, за которой последовал жёсткий подзатыльник. Фридрих Вильгельм начал кричать, накручивая себя для хорошего оскорбительного выпада. Большинство слуг уже сбежало, а оставшиеся смельчаки ретировались, стоило королю на них наорать. Перспектива остаться один на один с гневом своего отца ужасала принца. Он даже не пытался защититься, а просто дрожал, хныкал и старался быть как можно незаметнее, пока не уляжется шторм. Однако это только распалило гнев короля. Вскоре брань сменилась откровенными пощечинами, и, схватив сына за воротник рубашки, король швырнул его. Крики ничем бы не помогли, но он всё равно кричал, скорее, чтобы дать своей боли хоть какой-то выход. Он увидел, как отец замахивается тростью, и закрыл глаза в ожидании удара.       Но ничего не произошло.       Он открыл глаза и увидел ошеломительное зрелище. Рука в перчатке схватила короля за запястье, остановив на полпути. Фридрих Вильгельм в изумлении глядел на виновника — Пруссию.       — Не смей трогать его этой тростью, — низким голосом прорычал Пруссия.       Этот голос терзал его сердце как ничто другое. Нация сразу стала казаться пугающей и внушительной, и ему хотелось вскочить на ноги и стать рядом с ним. Он хотел помочь Гилберту хоть как-то: даже столкнуться со своим отцом во славу Пруссии. Он помнил, как эта краткая волна патриотизма потрясла его. Главным образом потому, что это было совершенно спонтанно — словно молния, пронзившая разум. Прежде чем осознать произошедшее, он увидел лицо Пруссии, и все его мысли сдуло, словно ветром сухие листья. В нём не было ничего мягкого и доброго, губы плотно сжаты, а багровые глаза сияли практически демоническим светом. Выражение лица было безжалостным, и заметно бросалось в глаза, как сильно напряглись мышцы его челюсти, пока он пытался оставаться спокойным. Ничтожный человек тут же упал бы на колени от ужаса. Даже сейчас он мог видеть, как некоторые слуги, выглядывавшие из дверного проёма, трясутся от страха, будто кролики.       На Фридриха Вильгельма гипнотическая аура страны, которой он управлял, кажется, нисколько не повлияла. Его глаза расширились от шока, а затем сузились от ярости.       — Как ты смеешь, — практически таким же низким голосом, как и Гилберт, произнёс он.       Он в упор смотрел на альбиноса; лёд и пламень сталкивались, создавая бурю на горизонте. Бурю, которая собиралась выплеснуть всю ярость ада.       — Как ты смеешь перечить своему королю!       Он выдернул руку из хватки Пруссии и развернулся к нему лицом. Фриц попытался отползти назад, подальше от этих двоих. Казалось, что два титана спустились на Землю, чтобы сцепиться в схватке; никто не смел вмешаться.       Его отец наверняка услышал шорохи и обернулся. Внезапно возникло бело-синее пятно, и затем Пруссия уже стоял перед ним, готовый защищать.       — Беги, Фриц, — приказал он, даже не поворачиваясь.       — Ты не смеешь приказывать моему сыну... — Фридрих Вильгельм брызгал слюной.       — Уходи! — заорал Пруссия.       Этот пульсирующий голос вернулся, и его тело подчинилось команде раньше, чем он сам это осознал. Он подскочил на ноги, как будто его кто-то дёрнул за привязанные к нему верёвки, как у марионетки, и побежал, пытаясь спасти свою жизнь, пока отец опять не начал кричать. Громкий хруст пронёсся по комнате, и он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пруссия рухнул на пол со слипшимися от крови волосами. Он даже не поднял рук, чтобы защититься. Фридрих Вильгельм вновь замахнулся тростью и стремительно обрушил её в другом ударе с очередным оглушительным хрустом. По всему дворцу раздался уже совершенно другой крик.       Слуги разлетелись в сторону, как птицы, когда принц рванулся сквозь них, практически ослеплённый слезами. Когда их стало меньше, он сбежал по лестнице в холл, пытаясь заставить свои ноги двигаться так быстро, насколько это возможно. Он думал, что если будет достаточно быстро бежать, то не услышит всех этих звуков — криков и тошнотворного треска ломающихся костей. Он помнил их до сих пор. Ему удавалось избегать отца несколько дней, Пруссию — еще дольше. Отец до сих пор приходил в ярость, иногда перед своей страной, и, несмотря на попытки Пруссии Фридрих Вильгельм всё же использовал свою трость против принца, но солдат никогда не бросал вызов своему королю в такой откровенной манере. Фридрих видел, как его били тростью, посудой, даже солью, которой отец заряжал пистолет. Альбинос всегда сносил всё это безропотно, но иногда он мог увидеть тень, пугающе мерцающую в его кроваво-красных глазах. Он никогда больше не видел Пруссию в такой ярости.       Когда его короновали, всё изменилось. Война завладела его мыслями, и он с радостью отправился в Силезию вместе с Пруссией. Альбинос смеялся и шутил, жаждя первого боя. Многим солдатам было страшно видеть того, кто ясно хотел быть среди пушек, грохота копыт и рукопашного столкновения армий, включая Фрица, но он знал, что Гилберт просто был таким. Призрак той убийственной ярости, что он видел так много лет назад, вновь замаячил перед ним, но поднял голову только при Мольвице. Он увидел Пруссию посреди сражения, поднимающегося из дыма, как феникс из пепла, к великому ужасу австрийцев. Казалось, пули, пушки и мечи не могли коснуться его, даже когда он смерчем врезался в линию австрийцев со своими солдатами и всплеснул их кровь высоко в воздух. Его безумный, дикий смех перекрыл их крики.       Второе проявление его жажды крови напугало почти так же, как и первое. Позднее Пруссия засмеялся над его страхом и мягко объяснил: это было что-то, что находило на него во время битвы, и это было что-то, чего король и его люди никогда не должны бояться.       — Я никогда не смогу причинить вред своим людям, — искренне сказал Гилберт. — Даже если они предадут меня или попытаются пронзить мечом. Я не смогу поднять на них даже палец.       Фридрих не был полностью уверен, пусть даже никогда и не видел, чтобы Пруссия причинил вред кому-нибудь из своих солдат во время битвы, но пока шла война, он обнаружил, что всё сильнее начинает привыкать к этому. Он перестал обращать внимание на то, что очевидцы называли "одержимостью". Зная обо всём, он и не пытался в чём-то винить демонов.       — Ты заставляешь меня жалеть наших врагов, — однажды сказал Фридрих, глядя на то, как Пруссия вытаскивает меч из солдата, которого он чуть не разрубил напополам.       Поле боя было усыпано мёртвыми телами, и многие пруссаки сновали из одной стороны в другую, уменьшая страдания смертельно раненых.       — Ты и должен, — ответил Пруссия, изучая лезвие в слабом свете. — Всех врагов Пруссии следует жалеть, ведь я не буду к ним милосерден.       Он поворачивал свой меч и так, и этак и смотрел на своё отражение, искажающееся при каждом движении.       Затем он наклонился и слизал кровь с клинка.       Фридрих даже не вздрогнул.