Dip Your Feather Wisely

      Германия беспокоился. Возможно, немного чаще, чем это считается нормальным для обычного человека, но будь он таким, то его волосы стали бы такими же белыми, как у брата, ещё очень много лет назад. Он не знал, почему так волнуется. Гилберт всегда дразнил его и говорил, что это из-за ОКР и фанатичного перфекционизма, но Людвиг посмеивался над ним и его безумными идеями. У него не было ОКР. Но даже так он беспокоился о своей стране, о своей работе, о ситуации в мире и в особенности — о своём старшем брате.       Германия знал, что тот может и сам о себе позаботиться (хотя порой в это трудно было поверить) и что у него нет оснований для беспокойства. С тех пор как Стена пала, он переживал о здоровье Гилберта (что в то время было полностью оправдано), и через некоторое время альбинос сказал ему остановиться. Он старался, очень старался, и если бы у него получилось, то сейчас он бы не носился по дому как сумасшедший. И уж точно не проверял бы постоянно свой телефон на наличие новых сообщений, пусть даже тот был у него в руке и на максимальной громкости. И не теребил бы постоянно железный крест у себя на шее — знак того, что он нервничал. Он бы не выглядывал из окна и не ругался бы, когда ничего не видел. Он бы не делал ничего из этого, потому что это означало бы, что он волнуется. Снова.       Однако это было бы возможно, если бы Германия каким-то образом переборол в себе привычку чрезвычайно волноваться и несколько часов назад ушёл бы спать.              Было два часа сорок три минуты утра. Блондин резко захлопнул мобильник, осуждающе глядя на него. Гилберт пропал на восемь часов и семнадцать минут (не то чтобы он считал каждую минуту или что-то в этом роде, он просто хотел быть точным, вот и всё) и даже ни разу не позвонил ему за все эти часы и минуты. Он мог хотя бы потрудиться и послать ему сообщение? Было бы даже неважно, если это одно из тех глупых «Чё как»-сообщений или что-то столь же короткое, но, по крайней мере, он бы знал, что у Пруссии всё ещё есть телефон. Что если он потерял его или случилось что-нибудь ещё? Или он мог быть в месте, где не ловит связь.              «Ты смешон, — сказал он сам себе. — Он ушёл с Франциском и Антонио. Нет никакой возможности, что они собираются покинуть город».              Он снова ходил и чувствовал, как собаки следят за каждым его шагом. Они не ушли спать, потому что он своим беспокойным шнырянием им мешал.              Два пятьдесят. Без десяти минут три часа утра и всё ещё никакого знака от него. Людвиг пытался сосредоточиться, чтобы мыслить правильно, но у него начала кружиться голова. Вот что Гилберт делал с ним; если бы он хотя бы позвонил, то и повода переживать бы не было! Он провёл рукой по волосам и задумался, принесёт ли их вырывание какую-нибудь пользу.              Бух.              Берлиц начал лаять. Людвиг застыл с рукой в своих волосах. Что это было? Он знал, что что-то ударилось в дверь, но звучало довольно тяжело и мягко. А ещё немного громоздко. На самом деле это напомнило ему звук брошенного тела… Он тут же побежал к двери. Дёрнув, открыл её и тут же был атакован голосом брата.              — Verdammt Francis, was der Teufel bist…* — он прервался, когда Людвиг схватил его. — Хэй, Лютц, что ты делаешь так поздно?              — Adieu**, Гилберт, — крикнул из темноты Франция.              Его и Испанию не было видно, но Людвиг мог слышать, как они хихикают и пьяно смеются.              — Эй, Запад, — сказал Гилберт, привлекая к себе внимание. — Ты должен на это посмотреть. Довольно милые ту…              — Что случилось с твоей одеждой? — требовательно спросил Людвиг, прервав его невнятную фразу.              Молодой немец довольно поздно понял, что его брат сменил свою одежду на чёрное платье французской горничной. Маленький кружевной головной убор, рукава фонариком, возмутительно глубокое декольте, короткая юбка, с трудом прикрывающая его бедра, и… О Боже, это был пояс с подвязками? Людвиг почувствовал, как его лицо начинает пылать.              Гилберт издал звук, который мог быть смехом, фырканьем или удушьем.              — Ах, Франциск притащил это дерьмо с собой. Это вообще часть истории…              Он позволил втянуть себя в дом, и Людвиг услышал отчётливый щелчок шпилек о деревянный пол. Гилберт продолжал что-то болтать про план своего друга, а Людвиг старался не обращать на это внимания, он уже слышал такие истории раньше и не хотел слышать их вновь.              Теперь, когда они были в свете гостиной, он заметил ещё одну деталь.              — Это помада? — спросил он, проведя большим пальцем по накрашенным губам Гилберта. Его кожа тут же окрасилась красным.              — Как я сказал, это была идея Франциска, — раздражённо ответил Гилберт. — В общем, мы были в баре, и эти две горячие штучки зашли вместе. Я имею в виду… Блять. И, конечно, Франциск тут же захотел трахнуть их на месте, но они обе были лесбиянками, так что он решил, что мы наденем платья, которые у него были…              Нет, он не хотел это слышать.              — Где твоя остальная одежда?              Он заметил, что у Гилберта ничего с собой не было, кроме чёрного тюбика (предположительно, помады) и камеры. Он не хотел знать, что было на камере.              Бывшей стране не понравилось, что его прервали.              — У меня её нет, — ответил он, пожав плечами. — Думаю, Франция должен был следить за ней.              Ох, конечно. Рука Людвига дёрнулась, автоматически желая встретиться со лбом. Ещё одна привычка, от которой ему следует избавиться.              — Пошли, — он вздохнул, увлекая брата за собой в коридор. — Тебе нужно снять с себя эту одежду.              Он услышал за своей спиной смешок.              — Мне это понравится, — протянул Гилберт перед тем, как схватить его за задницу.              Эта ночь будет долгой.