Dip Your Feather Wisely

      «Пробил ему череп, Ваше Величество. Мы бы не смогли ничего сделать, даже если бы были в той комнате, когда это произошло…»       «Он уже был мёртв, когда его принесли сюда, так что мы мало что можем сделать…»       «Ох, дорогой Пруссия…»       «Не лей пока слезы, Вильгельмина. Господа, приказываю вылечить его травмы. Если вы не можете сделать даже этого, то позаботьтесь о своей принцессе. Её отец так жестоко с ней обращался, что она несколько минут провела без сознания. Нам пришлось использовать нюхательные соли, чтобы привести её в чувство…»       «Конечно, моя королева. Если бы принцесса могла остаться здесь…»       «Но разве Гилберт не говорил всегда, что не может умереть?..»       Ой-ой-ой-ой. О милые святые боги, он страдал. Он, даже не двигаясь, мог чувствовать, как каждый его нерв горит от боли. Возвращаться к жизни всегда было чертовски больно. Душе не нравилось, что её запихивают обратно в тело. Но больно ему было не столько от воскрешения. Даже в то время, как его разум был таким же тягучим, как патока, он отчётливо, пусть и немного расплывчато, понимал, что с ним произошло. Просыпаться и слышать, как люди говорят о его травмах, не было чем-то новым, и он был уверен, что если двинется, то боль станет ещё сильнее, чем прежде.       Однако его съедало любопытство. Он немного приоткрыл глаза и практически тут же закрыл, когда сквозь них просочился яркий свет и вгрызся в его мозг. Почему он это сделал? Так тупо! И теперь позади его век в темноте перед глазами плясали красные точки. Краснота отвратительно, до тошноты пульсировала и с каждым ударом усиливала головную боль.       — Гилберт? — он услышал чей-то голос. — Кажется, я только что видела, как у него приоткрылись глаза.       Он уловил несколько вздохов, а затем всё внезапно стихло. Это нервировало, и он мог слышать только звон в ушах, который никак не хотел уходить.       Затем он услышал очень тихое «Пруссия?».       Да, это было его имя. Он хотел было повернуть голову на звук голоса, но побоялся, что череп его разлетится на маленькие кусочки, если он пошевелится. Он снова открыл глаза, и, к счастью, чей-то силуэт закрывал большую часть света. Он провёл языком по рту, ощущая вкус крови и чувствуя отсутствие зубов. Когда он уверился в том, что сможет разговаривать без боязни, что его челюсть отвалится, то решил выдавить из себя похожее на кваканье приветствие.       — Здравствуйте, королева София, — сказал он, от крови в горле его голос был влажным и булькающим.       Его взгляд опасно заплыл, но за пару мгновений быстро исправился.       — Могу я спросить, где я?       Он не мог достаточно хорошо видеть, и размытая мебель не давала ему никаким подсказок к тому, где он находится.       Королева наклонилась немного ближе.       — Ты в покоях королевского хирурга, Гилберт, — тихо сказала она, её голос немного дрожал. — Лежи спокойно. Ты сильно ранен.       Он попытался улыбнуться, но даже это причиняло ему боль.       — Ясно, — пробормотал он, едва ли в состоянии говорить громче. — Как я сюда попал?       Очевидно, он был ранен, но как именно — всё не мог понять.       Он мог почувствовать, как в комнате изменилась атмосфера.       — Не помнишь? — прошептала София Доротея.       Почему все так напряжены?       Он попытался мысленно вернуться к моменту перед тем, как его убили, но всё, что он помнил, — это белые и красные пятна.       — Прошу прощения, — сказал он. — Но моё сознание всё ещё немного сумбурно. Это из-за возвращения к жизни. Я ничего не могу вспомнить.       Поначалу ему не ответили. София Доротея нетерпеливо подозвала одного из хирургов и опять приказала залечить его раны. Гилберт кривился от каждого прикосновения к своей коже, но не жаловался.       — Я была в королевских покоях. Он только вернулся из поездки и сказал мне, что Фрид… что Фридрих мёртв. — Она остановилась, чтобы проглотить комок в горле, и уверенно продолжила: — Он потребовал ларец для писем, которые ты помогал нам сжигать, а затем подделывать, забрал его и спрятал. Когда он вернулся, мы попытались его успокоить, но в тот момент, как увидел Вильгельмину, он пришёл в ярость и начал бить её, пока та без чувств не упала на пол. Он всё пытался добраться до неё, но мы, — она махнула рукой, и Пруссия только тогда понял, что в комнате была вся королевская семья, за исключением короля, — встали в круг и не пускали его к ней. А потом вбежал ты, потому что услышал крики… Ты это помнишь, Гилберт?       Его голова заболела, когда он попытался провести активную мыслительную деятельность, но здоровье начало возвращаться к нему. Он чувствовал, как более мелкие раны заживают, а кости срастаются. Сейчас даже кровь на его голове перестала течь.       — Смутно, — ответил он, его горло ещё было раздражено. С ним наверняка что-то случилось. — Я помню, как спорил с королём о чём-то… Бог знает о чем.       — Ты встал между нами, — сказала София Доротея. — Говорил ему, что Вильгельмина не могла знать о действиях Фридриха, хотя мы все понимали, что ты не подозревал об этом. Король ударил тебя по лицу, — это объясняло, почему у него пульсировала половина лица, — и снова подошёл к нам. Он обвинил Вильгельмину, меня и тебя в заговоре с целью его свержения и возведения Фридриха на престол.       Она казалась жалкой, говоря это и зная, каким взрывным паранойя сделала её мужа.       Детали вокруг него прояснялись, и он мог ясно видеть, что глаза его королевы всё ещё сияли от невыплаканных слёз.       — Помню, как он сказал мне, что я был ему неверен или что-то в этом роде.       Что точно он сказал?       — Всем известно, что мой брат всегда был твоим любимчиком, Гилберт, — вдруг заговорила Вильгельмина. Она была неестественно тиха. — Отец всегда подозревал, что ты более предан Фридриху, чем ему.       Он бы фыркнул, если бы его голова не была забита кровью.       — Был бы, если бы королём был Фриц, а не он.       Один из врачей ахнул, и он дёрнулся, когда повязка поцарапала ему голову.       София Доротея вздохнула.       — И вот… как ты оказался в таком состоянии... Когда он замолчал, переводя дыхание, ты сказал: «Мой король, нет ничего из того, о чём вы говорите. Однако если бы заговор существовал, я бы присоединился к нему, потому что никто не будет оплакивать вашу смерть», — она покачала головой и сжала его руку в своих ладонях. Это, возможно, было единственное, что у него не болело. — Зачем, во имя господа, ты ему это сказал, Гилберт? Ты должен был знать, что он сделает с тобой.       Ах да, теперь он вспомнил. Он знал, что случится, и не был слишком удивлён, когда Фридрих Вильгельм потерял остаток рассудка и проломил ему тростью колено. Как ни странно, Гилберт собирался защищаться, но его сломанное колено, на радость его королю, уложило его на землю. Он не мог вспомнить точные детали, но в голове отложилось, как на горло ему наступали сапогом, а трость ломала рёбра, руки, голову и всё, до чего мог дотянуться Фридрих Вильгельм. К счастью, это продолжалось не слишком долго, потому что особо сильный удар убил его в одно мгновение.       — Я не хотел позволить ему трогать Вильгельмину, — прорычал он, его злость медленно пробивалась на поверхность. — Уже жалею, что не смог спасти Фридриха от гнева его отца, но я никогда не смогу простить себе того, что я позволил моей принцессе так же страдать.       Он попытался сесть, но тут же был остановлен с фразами «Ляг», «Что ты делаешь» и «Остановись». Руки крепко схватили его за плечи, грудь и руки, а затем мягко опустили назад.       — Пожалуйста, Гилберт, тебе больнее, чем ты думаешь, — сказала Вильгельмина и, дрожа, встала.       Хирурги попытались усадить её обратно в кресло, но она отмахнулась от них, что, по мнению Гилберта, было довольно несправедливо.       — Отец продолжил бить тебя даже после того, как ты… Он не остановился, пока не сломал свою трость пополам.       Его брови поползли вверх.       — Он сломал свою трость?       Он всё время шутил, что когда-нибудь она сломается ото всех этих раздаваемых ею побоев, но никогда не думал, что это и правда произойдёт.       Королева кивнула.       — Она хрустнула и стала бесполезной. Король пару мгновений стоял в шоке, а затем бросил обломки и ушёл, объявив, что собирается найти новую.       Пруссия подавил в себе дрожь. Он надеялся, что, по крайней мере, Фридрих Вильгельм выместил на нём большую часть своего гнева.       — Поднимите меня, — взмолился он, вновь пытаясь подняться. Его голова больше не кружилась, и он вздохнул без боли. — Мне нужно поговорить с ним.       Он услышал вздохи.       — Ты с ума сошёл? — спросила София Доротея, положив свою руку на его. — Он не будет слушать. Особенно тебя. Он жаждет крови, Пруссия. И неважно чьей.       — Тогда лучше, что это моя кровь, а не Фридриха или Вильгельмины, — ответил он, оперевшись на локти. — Я могу исцелиться, а моя королева, они — нет. Мы должны убедить его, пощадить твоего сына.       — Гилберт…       Она замолчала, когда за закрытыми дверьми, как гром, загремели шаги, и безошибочно узнаваемый голос начал повышаться от волнения. В одно мгновение Пруссия сполз на ноги (к счастью, мир вокруг него только немного качнулся) и прошёл к двери, несмотря на возражения за его спиной. Кто-то схватил его и усадил на стул, когда дверь открылась, чтобы явить всем короля.