Dip Your Feather Wisely

      Пруссия не ненавидел его за то, как он выглядит. Одежду уже можно было считать глупой, потому что Пруссия никогда не любил парики. Но это ещё было терпимо. Он не ненавидел его, потому что он выступал против единовластия, даже если это нарушало идеальный порядок и дисциплину, которую Пруссия так ценил. Он не ненавидел его, потому что он не терпел церковь. Пруссия уже давно умерил свой религиозный пыл.       И всё равно Пруссия презирал его всеми фибрами своей души.       Он был образованным, начитанным, не лишённым талантов и просвещённым. В отличие от Пруссии. Он вёл себя так, что страна ненавидела его. Он был льстецом. Вообще, это было неплохо, потому как свойственно практически всем. Но тот, кому он угождал похвалами и образованием, и ответная реакция вызывали в нём гнев.       Он мог бы относиться к этому лучше, если бы тот не делал Фридриха таким счастливым.       — Ещё одно письмо. Практически сразу же, как я отправил своё, — говорил Фридрих, держа в руках конверт с элегантным французским почерком. — Вольтер, должно быть, пишет так же быстро, как может говорить человек, раз отсылает их так скоро.       Пруссия никогда не отвечал, зная, что не скажет ничего, кроме грубости или бессмыслицы. К счастью, Фридрих больше не показывал ему писем, чтобы он мог их прочитать. Ему хотелось блевать от таких фраз, как «Марк Аврелий», «Аполлон», «Александр» и «Берлин станет германскими Афинами под вашим управлением». Фридрих охотно принимал комплименты, и это приводило его в бешенство, потому что только он мог делать своего Фрица счастливым. И никто другой. Но был тот человек, его полная противоположность, который мог радовать короля так же, как и он, и единственным способом общения для них были письма: простые слова на бумаге. У Пруссии не было такого острого языка и поэтичности, но иногда, в самые интимные моменты, ему хотелось иметь эти качества, чтобы он мог сделать своего короля ещё более счастливым, чем прежде. Осознание того, что он ненавидел Вольтера из-за слепой зависти, только подливало масла в огонь. Кому-то столь же великому не подобает завидовать кому-нибудь, особенно французу! С одной стороны, его кровь вскипела от такой нелепой и идиотской слабости, но, с другой — эти желание и необходимость иметь что-то, что не принадлежит ему и, возможно, никогда и не будет принадлежать, разъедали его изнутри. При каждом упоминании этого человека маленькое чудовище внутри открывало свою пасть и откусывало огромный сочный кусок от его терпения и самоконтроля.       И несмотря на то, что Фридрих был проницательным и наблюдательным, казалось, что он совершенно не замечал ненависти своего возлюбленного к поэту и то, почему тот ненавидел его. А если и замечал, то не обращал на это внимания. Иногда Пруссии хотелось биться головой об стену от разочарования, но это бы стоило им сотен талеров на ремонт. Не говоря о неизбежных объяснениях и разговорах о Вольтере, что продлились бы не более минуты. У него был запас терпения по отношению к этому человеку, но совсем небольшой. Успокаивал разве что факт того, что Вольтер был в сотне миль, в Париже, не жил вместе с ними в Сан-Суси и им не приходилось видеться с ним каждый день.       Даже это изменилось.       Он был в ярости, когда прознал об этом, и Фридрих, возможно, увидел первый намёк на все его волнения. Не то чтобы он не мог сложить два и два. Просто предположил, что всему виной нелюбовь Пруссии ко всему французскому и поэтам в частности, потому и не увидел картину в целом. Позже во дворце Гилберт обиделся (да, он признаётся, что обиделся) и обдумывал сотни способов, как отправить этого человека обратно во Францию как можно скорее. В большинство из них было вовлечено ненужное насилие, что определённо навлекло бы на него гнев Фрица. Пусть он и ненавидел этого человека, ещё больше он ненавидел видеть своего любимого несчастным.       Хуже всего было встретиться с ним. Они уже пересекались раньше, но осознание того, что на этот раз Вольтер останется, заставляло Фридриха улыбаться так, будто бы тот просто заполнил пустоту в его жизни, зайдя во дворец. Гилберт не поздоровался с французом и почувствовал, как его сердце разрывается на части от улыбки Фридриха. Так улыбались только ему одному. Он никогда не думал, что зависть или ненависть может так разрастись, но это произошло. Он быстро ушёл, потому что знал, что если будет смотреть чуть дольше, чем нужно, то просто начнёт душить их нового гостя прямо у всех на глазах. Он снова помрачнел и сорвался на кого-то, кто слишком долго держал на нём взгляд. Не то чтобы Фриц это заметил. Он был слишком занят, проводя время с этим человеком.       Единственной передышкой для него было то, что Вольтер любил пропускать послеобеденные ланчи. Тогда Фриц и все его генералы были только его. Словно глоток воды для томимого жаждой в пустыне человека. Эти обеды, вероятно, удерживали его от безумия. Однако его терпение разбивалось на осколки ото всех этих похвал и философских разговоров, которые ему теперь приходилось лично слушать вместо того, чтобы просто читать их в письмах. В отличие от писем, в разговоре он не мог просто отвернуться и проигнорировать сказанное. Иногда ему хотелось, чтобы «Вольтер» было также и названием предмета, который он мог бы разбить о голову этого человека. Тогда бы он узнал, чем чреват несдержанный язык. Но нет, ему предписано быть хорошим. Он хотел, чтобы Фридрих был счастлив, поэтому с большой неохотой ему приходилось держать себя в узде. В конце концов, это была просто дружба. И ничего более.       А однажды он узнал, что Вольтер рассказал одному из своих друзей о том, как был очарован «соблазнительными голубыми глазами» короля Пруссии.       Хорошо, что к тому времени тот человек был мёртв.