Dip Your Feather Wisely

      Фридрих зарылся лицом в подушку и наконец выпустил наружу крик разочарования, сдерживаемый последние пару часов. Он сжал простыни и уже подумывал о том, чтобы разорвать их на части, но, по правде говоря, от этого не было бы никакого толка. Почему это с ним произошло? Что он такого сделал, чтобы такое заслужить? Хорошо, он не был святым. И хорошо знал об этом. Но это было слишком. Даже для него. Он только выпутался из одной проблемы и тут же угодил в другую. Как если бы пытался найти в своей жизни самые глубокие дыры и прыгал прямо в них.       На первый взгляд всё было не так уж и плохо. У каждого был такой недуг, но в его случае всё было гораздо хуже. Если бы это был какой-нибудь простой солдат или довольно милая служанка, то это бы не имело никакого значения. Но его собственная страна! Однажды он станет королём и будет управлять им. А тут он попал в ловушку собственных эгоистичных желаний. Как бы ни старался, он никак не мог убрать эти греховные мысли из своей головы. И, что хуже, — он даже не пытался.       Трудно точно сказать, когда он захотел трахнуть свою страну. Это был длительный и незаметный процесс. Вырвавшись из Кюстрина, он начал замечать мелочи, которые в прошлом не казались ему такими уж значимыми. Как Пруссия двигался, то, с какой гордостью держал свою голову, форму его лица, тембр голоса, линии стройного тела… Внезапно его поразила непреодолимая тяга, желание, столь сильное, что поначалу он совершенно не знал, что делать. Он немного посопротивлялся, борясь с проявлением того, как он хотел Гилберта, мужчину, которого знал с самого детства. От этой мысли у него во рту становилось сухо, а сердце сбивалось с привычного ритма.       «Боже, ты такой идиот! — не раз ругал он себя. — Сначала Катте, а теперь Гилберт? Когда ты выберешь кого-нибудь, кто не втянет тебя в неприятности?!»       Он не думал, что ситуация с Катте была настолько сложной. Катте был солдатом. Пруссия — бессмертная нация, которой однажды ему придётся управлять. И что ему делать, если он едва мог стоять, находясь с ним в одной комнате?       «Ну, — сказала маленькая часть внутри него, — есть совершенно другой способ им управлять.»       И вот оно. Стягивающееся в животе и посылающее мурашки по спине. Он едва мог работать, потому что лицо альбиноса продолжало появляться в его мыслях. Иногда он видел его лучше, чем свои собственные руки. Видел, как его лицо искажается в экстазе, и думал о том, какие звуки тот мог бы издавать. Гилберт стонал бы или умолял? Одна только мысль об этом заставляла его трястись. Каково это прикасаться к нему? Что скрывалось под этой формой? Его воображение вышло из-под контроля, а различные сценарии, звуки и видения, которые наполнили его сознание, не давали ему спать не одну ночь.       Это было так грязно и отвратительно. Он не осмеливался показать даже малейший кусочек своих мыслей.       Впрочем, Пруссия не был идиотом. Он знал, что что-то произошло.       — Ну, кто эта дама на этот раз? — однажды спросил он Фрица, поймав того за особо ярким дневным мечтанием. — Или мужчина, которого ты предпочёл сейчас.       Его ухмылка была острой и дразнящей. Он навис над откинувшимся на спинку кресла Фридрихом.       Фридрих не ожидал такого резкого и прямого вопроса и подпрыгнул.       — Что? — тупо спросил он.       Ему ответили весёлым смешком. Он был глубоким и прямо над его ухом, превратившим его кости в губки. Он почувствовал, как его кресло заскрипело, когда Пруссия наклонился ещё ниже.       — Ты опять грезишь, — прошептала страна ему на ухо. — Я вижу. Прямо как когда ты таскался за Катте. Но это что-то погорячее.       Улыбка в его голосе была очевидна.       Он мог чувствовать тёплое сопение около его уха и шеи, отвлекающее самым чудесным образом.       — Я не грезил, — возмутился он. Ровно когда он решил ответить, раздался его голос.       Пруссия засмеялся. И, о боже, что это был за звук! У него закололо в позвоночнике, как будто ему на спину полилась тёплая вода. А когда Пруссия положил руку ему на плечо, он почувствовал, что на мгновение его дыхание прекратилось.       — Ох, грезил, — сказал Пруссия, нежно потирая его плечо, хотя и не так, как хотелось бы. — Я видел, как ты грезил о фон Катте, как какой-то мальчишка. И я вижу, как ты грезишь сейчас. Смотри, когда ты таскаешься за кем-то для быстрого перепиха, ты просто идёшь и получаешь это. Высасываешь его и выбрасываешь, как корки от апельсина, — Пруссия опустился на одно колено и положил подбородок на другое плечо Фридриха. В любое время это было бы успокаивающе, но только не сейчас. — Но когда тебе кто-то нравится, когда ты не хочешь, чтобы он уходил, ты медлишь. Ты гораздо тщательнее обдумываешь каждый шаг. И, так как сразу не можешь получить то, что хочешь, ты грезишь наяву.       Его слова очень отдалённо долетали до мозга принца. Большая часть его сознания была занята тем, что кричала.       «Прекрати-дышать-мне-в-ухо-как-будто-не-видишь-что-я-всего-в-паре-мгновений-от-того-чтобы-опрокинуть-тебя-на-этот-стол-и…»       — Ладно. Не говори, — фыркнул Гилберт, вернув его к реальности, как собаку за поводок. — Я в любом случае выясню.       Он поднялся, и взгляд Фрица был обращён к тому, как его бёдра обрисовались под бриджами. Его штаны стали внезапно очень узкими, и он тут же закинул ногу на ногу. Гилберт, всё ещё не заметивший этого, повернулся и направился к двери. Фриц случайно бросил взгляд вниз и… чёрт. Этот тупой мундир, который Гилберт всё время носил, скрывал его задницу, оставляя лишь дразнящие очертания. Страна остановилась, будто бы почувствовав взгляд, и затем немного повернулась. Он немного вытянул голову, и маленькая, глубоко спрятанная часть Фридриха удивилась, почему никто не писал стихи про шеи. Они были так изящно изогнуты и в то же время было так много маленьких деталей, таких как мышцы, уходящие в нашейный платок, и практически невидимые вены, которые пульсировали. Он мог написать тысячу вещей о них.       — Ты не сможешь долго скрывать от меня, — пообещал Гилберт с нахальной усмешкой и наконец ушёл.       Фридрих совершенно забыл, о чём он говорил.       — Идиот, — вздохнул он, когда точно убедился, что остался один. — Глупый, тупой, идиот.       Его последние слова прозвучали практически как рычание, и он положил голову на руки. Письмо, которое он писал, расплывалось перед ним, и смысл, хоть убей, никак не доходил до него. Его работа теперь была окончательно разрушена. Он не мог сделать ничего, пока эти слова, эта улыбка и это прикосновение были свежи в его памяти. Он слегка потёр плечо и вновь вздохнул, потому что знал, что он не особо старался сопротивляться, как бы этого ни хотел.       Он пытался отвлечь себя, но верховая езда была скучна, а сады, которые он так любил, казалось, обесцветились. На этот раз он не был разговорчив, и его одурманенный разум не мог поддерживать разговоры о физике и философии. Он даже не мог играть на флейте. Не из-за отсутствия старания. Его разум был настолько сосредоточен на кое-ком определённом, что его пальцы заплетались, а ноты, которые он пытался играть, превращались в полнейший хаос. От этого было больнее всего. Потому что его дорогая принчипесса всегда предоставляла ему убежище от мира и заставляла забыть о тревогах хотя бы ненадолго. Теперь даже она не могла дотянуться до его проблемы.       Сон ускользал от него. Каждый раз, когда он лежал на кровати и закрывал глаза, к нему счастливо приходили его фантазии. Единственным способом было устать настолько, чтобы у него едва хватило сил думать о чём-то, лежа на матрасе. Много раз он лежал без сна в темноте, его сердце бешено колотилось, мучаясь от пустого места рядом и того, как сильно он хотел, чтобы там оказался совершенно конкретный альбинос. Только в такие моменты он мог побаловать себя. Его лицо запылало от стыда, когда он дотронулся до себя, но его тело так жадно отреагировало, что вскоре он совершенно забылся. Ему никогда много не требовалось, чтобы кончить, и было так хорошо, что он затрясся и запачкал простыни. Гилберта всё ещё не было рядом, и любое небольшое утешение было ложью, призраком желанного им удовлетворения. Как мираж в пустыне.       Опустошённый и практически больной своим бредом, Фридрих вытер руку о покрывало и задумался, не так ли выглядит безумие.