Dip Your Feather Wisely

      Несмотря на несколько слоёв одеял и прижавшееся к нему тело, было очень холодно. Фридрих подумал, что, вероятно, откуда-то взялся сквозняк. Вряд ли, так как окна были закрыты, но ведь почему-то у него на замёрзших руках и шее поднимались волосы? Этот холод, казалось, шёл изнутри, что было абсолютно абсурдно, потому что внутри всегда было тепло. Он немного нахмурился и натянул одеяла до шеи.       Человек рядом с ним вздохнул от его движения, обратив на себя внимание. Он был молодым пехотинцем с довольно привлекательным лицом. И парой восхитительных зелёных глаз. Это было весьма странно, размышлял он, что у такого дерзкого человека могли быть такие изящные черты, можно было даже сказать «милые». Даже сейчас тем, как он прижимался к нему в поисках тепла, как он реагировал, он во многом напоминал ему Ги…       Снова этот холодок. Хотя сильнее в два раза. Фридрих нахмурился в темноте, как будто это было виной колебаний температуры. Это было смешно, он не может чувствовать себя виноватым, ведь так? Он никогда себя раньше так не чувствовал. Так почему должен сейчас?       «Потому что вы никогда раньше не ссорились, — прошептал в его голове тёмный предательский голос. Он появлялся только в самые тёмные часы, когда он размышлял над наиболее мрачными мыслями. — До недавнего времени это никогда не было проблемой. Подумай о том, что тебе твой дорогой Гилберт сказал ранее. Что бы произошло, если бы он увидел тебя сейчас, обнимавшегося всю ночь со своей новой игрушкой?»       Его сердце мучительно билось о грудную клетку, а лёд покалывал по позвоночнику. Он не хотел думать о том, что бы произошло, потому что это было бы ужасно. Ещё один вздох, пришедший от его «игрушки», чьё имя он внезапно не смог вспомнить. Хватка вокруг его руки сжалась, и он хотел сбросить её, но в то же время он не хотел разбудить спящего. Ну, по крайней мере, он не обнимал его или ещё что-то, всё было односторонним.       «И что это значит? — спросил его голос. — Ты позволяешь ему это делать, так что ты всё же этого немного хочешь».       Он желал, чтобы этот голос был тихим. Он приносил с собой всё то, что он хотел подавить. Все слова, которые он хотел бы, чтобы тот не говорил.       — Ещё один? —  начал допытываться Гилберт, увидев фигуру, незаметно ускользающую через сад. — Разве у тебя никого не было пару недель назад?       Фридрих отвёл взгляд от человека, когда убедился, что его не поймают.       — Да, но нельзя удерживать их достаточно долго, — мягко ответил он. — Слишком много времени вместе — и они начинают думать, что они являются чем-то особенным.       Он развернулся, пока говорил, и в итоге пропустил поражённый взгляд Пруссии.       Хорошо, это было дурным тоном, он признаёт это. Он совершенно не хотел ранить Пруссию этими словами, но ранил. Ох, его дражайший был порой так чувствителен. С другой стороны…       — Я не понимаю, почему ты так расстроен, — сказал он, даже не отрываясь от своего письма.       Пруссия склонился над столом, его руки так сильно вцепились в края, что Фридрих мог видеть вены на его руках.       — Не прикидывайся дураком, — прорычал он таким опасным тоном, что Фридрих в тревоге поднял взгляд. — Ты точно знаешь, почему я расстроен.       Он весь трясся. Его глаза прожигали холодом.       Он сглотнул и аккуратно положил перо.       — Я знаю почему, — сказал он, — но понятия не имею, почему ты так резко это воспринимаешь…       — То есть я должен просто быть немного раздражён, когда мой любимый бегает вокруг других мужчин, как какая-то портовая шлюшка? — заорал Пруссия не в силах сдержаться.       В одно мгновение он подскочил на ноги и с гневом смотрел на свою страну. Его, скорее, раздражало то, что он был ниже Пруссии, так что ему приходилось смотреть вверх, чтобы видеть его лицо.       — Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне, — сказал он, выпрямляя руки по швам.       — Я буду говорить то, что хочу, даже…       — Довольно! — закричал Фриц, прервав его. Его собственные глаза были холодными и острыми, как осколки стекла. — Я твоя собственность? Я твой раб, которому не позволено делать, что захочется? Я должен быть посажен на цепь рядом с тобой, как собака?       Глаза Гилберта сузились.       — Мне бы хотелось, чтобы «слуга государства» не относился к своей стране как к безделушке, которую он может взять и с которой волен играть, когда пожелает.       Он почувствовал, что его гнев начал подниматься, как волна.       — Значит, я должен отдать свою свободу ради…       — Я даю тебе всё! — взорвался Гилберт, с силой ударив кулаком по столу и перевернув две чернильницы. — Всё, чего я прошу, — это равенства в этом вопросе!       Он закусил губу, всё ещё видя лицо Пруссии в темноте. В воспоминании выражение его лица словно вырывало слова прямо из его души. Глубоко внутри Фридрих знал, что он не прав. Но проблема была в том, что никто из них не любил признавать свою неправоту, так что вместо признания своих ошибок они пытались сделать больно другим. Их аргументы крутились у него в голове, каждое слово — очередная острая иголка боли прямо в его сердце. Он ненавидел то, как Гилберт мог заставить его чувствовать себя виноватым. Он никогда не заботился о своих маленьких интрижках, пока Пруссия не открыл рот и не выплеснул слова, которые поразили его до глубины души.       — Я отдаю тебе всего себя, а ты всё ещё хочешь большего! — кричал Пруссия, его глаза блестели от непролитых слёз. — Я просто недостаточно хорош, чтобы удовлетворить тебя?