Dip Your Feather Wisely

      Весну всегда изображали как прекрасное и счастливое время года, когда крепкая хватка зимы становилась слабее, цветы начинали цвести, а птицы — петь. Дни были теплее, ярче и длиннее, наполненные обещанием свежего начала года. Люди улыбались друг другу и вообще были в хорошем настроении, что вполне естественно, учитывая то, что снег и холод наконец ушли. Фриц определённо любил это время, потому что он мог вернуться в свой дорогой Сан-Суси и провести время среди своих любимых садов, которые так обожал.       Пруссия со страстью всё это ненавидел.       И на то была только одна причина. Казалось, что, стоит земле начать оживать, все сходили с ума. В людях и земле было больше энергии, будто бы они всю зиму её копили, чтобы выплеснуть одним взрывом, когда придёт весна. Он чувствовал счастье своих людей, то, как быстро вырастали фермы и травы. Это было великолепно, как будто рождался заново, но от этого прибавлялось головной боли. Он не мог точно сказать, сколько раз он был вынужден просто лежать на софе с холодной тряпкой на лбу, дрожа от болезненных спазмов, пронизывающих его тело, как молнии.       Так было каждый год, но не тем, к чему он мог просто «привыкнуть», как говорится. Как, чёрт возьми, можно было «привыкнуть» к чувству, как вам в висок всаживают раскалённый нож? Не то чтобы никто никогда говорил ему это, потому что боялись его реакции, но он был хорошо в курсе странных (а иногда и возмущённых) взглядов, которые получал от других. Как если бы они спрашивали, почему он просто валяется вместо того, чтобы работать. Большую часть времени, однако, он был совершенно один и лежал, и только Гилбёрд составлял ему компанию, пока ужасающая боль по крупицам разрывала его голову на части.       Фридрих ничего не говорил ему про эти боли. Он просто иногда одаривал его озадаченным взглядом, по большей части потому, что ему было интересно, как это простая мигрень могла свалить с ног целую нацию. Однако он позволял Гилберту лежать на диване и давал альбиносу всё, что тот просил.       — Просто немного отдохни, — с нежной улыбкой прошептал он. — Со временем это пройдёт.       В тот день у Пруссии даже не было сил, чтобы кивнуть головой в ответ, и он просто прикрывал глаза от света рукой. Он почувствовал поцелуй на своей щеке и удаляющиеся шаги. А затем остался один. Было больно, но он знал, что его король Фриц был всё время занят и не мог отложить свою работу, даже если он этого хотел. Страна проглотила комок в горле и вжалась лицом в спинку дивана.       Прошло около пары часов. Иногда шаги приближались и удалялись. И он чувствовал приближение вечера, даже не открывая глаз. Он дремал, голова болела слишком сильно, чтобы позволить ему отключиться. Внезапно он почувствовал волосы на своей щеке и поднял руку, бросая беглый взгляд на комнату. Было необычно темно для этого времени суток (часы не так давно пробили пять вечера, с каждым ударом загоняя очередной гвоздь в его голову через глаза), и он почувствовал, что его люди успокаиваются. Ему стало интересно почему, и в ответ получил оглушительный гром, разорвавший тишину и заставивший его кричать от промелькнувшей в его зрении белыми пятнами боли. Во Вселенной, что, не было милосердного бога?       «Очередная чёртова весенняя гроза, — смутно подумал он, когда дождь жестоким юмором забился в окна. — Неужели нет момента, когда человек может побыть в спокойствии?»       И, чтобы поиздеваться над ним дальше, двери распахнулись, впуская внутрь свет и шум из внешнего зала, отчего он захныкал и съёжился от боли. Пришёл Фридрих, немного раздражённый погодой, и прогнал слуг пренебрежительным жестом. Они засновали туда-сюда, нагруженные дровами, и начали заправлять камин. Вряд ли они догадывались, что каждый тупой стук дров был как удар всемогущего молота Тора по его мозгу, а каждый скрип — как ногти по доске. Разжигание огня не заняло у них много времени. Затем они поклонились и ушли.       Он слышал шаги Фрица по комнате, но на третьем повороте они внезапно остановились.       — Гилберт? — его голос звучал потрясённым, как будто он не ожидал найти его здесь.       Он был настолько поражён тем, что его заметили, что тут же ответил:       — Да? — он поморщился, услышав свой собственный голос, проскрежетавший по горлу. Он провибрировал сквозь его череп и послал искорки агонии танцевать по его нервам.       Повисла пауза.       — Тебе всё ещё нездоровится? — спросил Фридрих, как-то понизив голос.       Он немного поднял руку, чтобы видеть короля.       — Д-да, чуть-чуть.       Хах. Чуть-чуть. Преуменьшение века. «Чуть-чуть» не покрывало даже десятую часть того, что он чувствовал. Это было каплей в океане. Горькая улыбка появилась на его лице, но он чувствовал, как его губы дрожат от напряжения.       Фридрих смотрел на него пару секунд, он, без сомнения, заметил его трясущиеся плечи, дёргающиеся пальцы, все маленькие прерывания в дыхании, когда очередная волна боли пронзила его череп. Затем он поднял глаза: холодные, ясные и светлые, как аквамарин, по сравнению с глазами Гилберта, — опухшими, влажными и ещё более красными от налитых кровью сосудов. Без лишних слов он повернулся и ушёл, скрывшись в своих покоях.       Неожиданный комок появился в горле из-за холодного ухода Фрица. Чего он ожидал? Жалости? Ну, что-то в этом роде. Небольшого «мне жаль» было бы достаточно, но, видимо, он просил слишком многого. Он снова повернулся лицом к спинке дивана, слёзы жгли глаза, а голова раскалывалась ещё хуже, чем раньше. Это могло быть смесью страданий и агонии, но он не услышал, как Фриц вернулся в комнату. Он не слышал, как он разжёг огонь. Флейта появилась из ниоткуда, и он в шоке поднял руку, чтобы увидеть Фридриха прямо перед собой, закрывающего большую часть света от камина. Его глаза были полуприкрыты, а пальцы мягко скользили по клавишам, высвобождая из инструмента низкий, тёплый звук. Он мог бы думать, что любая музыка была бы невыносимым мучением, но эта ласкала его уши и успокаивала. Как колыбельная.       — Фриц, — прошептал он, когда музыка замолкла.       — Тише, liebling, — ответил Фридрих, а затем начал играть следующую часть пьесы.       К его изумлению, Пруссия это и сделал. Он чувствовал, как музыка проникает глубоко в него, расслабляя напряжённые мышцы и успокаивая нервы. Он понятия не имел, как называлась эта пьеса, но не сомневался, что это было что-то из собственного сочинения Фридриха. Он погрузился глубже в диван, просто слушая. Когда музыка наконец подошла к концу, он почти заснул, и внезапная тишина привела его в сознание. Диван прогнулся, когда кто-то сел рядом с ним.       Удивительно прохладные руки начали гладить его лицо. Он на миг поднял руку, чтобы взглянуть на Фрица.       — Было хорошо? — практически робко спросил король. — Это… как-нибудь помогло?       Он снова улыбнулся, хотя на этот раз гораздо шире.       — Да, — прошептал он. — Спасибо.       — Рад помочь, — улыбнулся Фриц. Он прижал тыльную сторону ладони к виску. — Ты слишком тёплый. — Он немного нахмурился от беспокойства, а потом наклонился и нежно поцеловал его. — Надеюсь, что тебе лучше, — прошептал он ему в губы.       Смех причинял боль, так что Гилберт лишь улыбнулся ещё шире.       — Уже, — ответил он, положив ладонь на щеку Фрица, и притянул его назад для ещё одного поцелуя.       Ну, что ж, теперь он допускал, что весна не была такой уж отстойной. Раз уж его собирались так всё время лечить.