Dip Your Feather Wisely

      Тёплые переливающиеся волны лета были самым лучшим временем в Сан-Суси. И ничего удивительного: это, в конце концов, летний дворец. Красивые виноградные террасы цвели пышным тёмно-зелёным, а сады вернули себе великолепие и пестрили розами, что светились мириадами цветов на солнце. Аромат бутонов стоял в воздухе, а искрящиеся фонтаны достаточно увлажняли растения для того, чтобы запах не был удушающим и едва ощущался.       Сады были настолько огромными, что чужак мог легко в них потеряться. Для тех же, кто хорошо знал дворец (ну, для того, кто, скажем, его спроектировал), сады служили убежищем, где можно было найти возможность побыть наедине с собой. Никто не начал бы тебя искать, потому что не знал бы, где ты.       Все головные боли и агонии весны ушли, и Пруссии оставалось нежиться в тепле и лени лета. И он это делал, лёжа на спине в тени фигового дерева и положив голову на колени Фрица. Воздух был наполнен нежными песнями флейты, ноты были настолько мягкими и тихими, что буквально исчезали, стоило отойти на двадцать шагов. Несмотря на мягкий и пятнистый свет на деревьях и нежные изгибы живой изгороди, которая давала наблюдателю восхитительный вид на окрестности, глаза Пруссии были закрыты, а его внимание — сосредоточено исключительно на ритмичном дыхании у него над ухом и на талантливом исполнителе. Он не первый раз слышал эту пьесу, но был единственным, не считая Фрица, кто знал о её существовании. Это не пьеса для концертов и выступлений, а подарок для них двоих, что-то, что игралось, только когда они были одни.       Песня любви, как её однажды назвал Гилберт. Фриц жутко покраснел тогда и попытался оправдаться, неся чепуху и силясь найти объяснение. Пруссия рассмеялся и сказал, что это самая девчачья вещь, какую король только мог для него сделать. В этих словах не было никакого яда — но немного мягкости, так что Фриц знал, что его страна ничуть не против. По иронии судьбы то была одна из любимых пьес Пруссии. И не только потому, что он знал, о чём она.       Конец ознаменовали нисходящий пассаж, который напомнил ему дождь, и одна долгая низкая нота, что в конце концов растворилась в воздухе. До-диез. Пруссии не нравился конец. В нём была какая-то грусть, как если бы мир чего-то лишили. Дремотное тепло прогнало большую часть этого, но осадок всё равно остался.       Его глаза всё ещё были закрыты, но он мог слышать, как Фриц отложил флейту в сторону. Он всегда был так аккуратен с ней, обращаясь с вещью как со своим ребёнком. Футляр захлопнулся, а потом всё стало тихо и спокойно. Две птички пели дуэтом где-то вдалеке, но они были едва слышны. Внезапно ему на голову положили руку и нежно начали гладить волосы. Он почувствовал, как пальцы скользнули по его лбу, вниз по векам и скулам. Он улыбнулся под пальцами, что нежно вырисовывали его губы.       — Мыслями не поторгуешь? — прошептал Фридрих, щекоча ему шейку.       Он приоткрыл глаза, так что мог видеть лицо своего любимого. Улыбка на его лице внезапно превратилась в оскал.       — Плата вперёд, — сказал он, выжидательно вытянув руку.       — Это фигура речи, — в изумлении ответил Фриц.       — Иногда мысли могут быть опасны, — сказал Гилберт и закрыл один глаз, будто бы угрожая заснуть. — Если хочешь, чтобы такие вещи выпускали наружу, то лучше будь готов заплатить.       Фридрих усмехнулся и многострадально закатил глаза.       — Так драматично, — сказал он, но всё равно порылся в своих карманах. Он нашёл грош и вложил в ладонь Гилберта. — Грабитель.       — Скряга, — возразил Пруссия, поднеся монетку на свет. Он поворачивал её и так и этак, а затем засунул в карман камзола Фридриха. — Держи. В награду за прекрасную музыку.       Он засмеялся, когда Фриц вновь закатил глаза.       — Так о чём ты думал? — напомнил Фридрих.       — Совершенно ни о чем, — сказал Гилберт, потягиваясь и вжимаясь головой глубже в свою импровизированную подушку.       Смешок.       — Как обычно, — поддразнил его Фриц.       Пруссия заскулил и слегка ударил его по руке.       — Эй, я только что сделал тебе комплимент, а ты вот так берёшь и…       Два пальца прижались к его губам, вынуждая его замолчать.       — Ох, расслабься, глупыш. Ты хуже девушки.       — Ну, это ты однажды сказал про «более женственное» дерьмо…       — То есть ты наконец с этим согласился?       — Нет! — он попытался сесть, но был остановлен рукой на плече. Его отправили обратно вниз по большей части против воли. — Эй, дай мне под… — губы прижались к его губам, яростно проглатывая его жалобы. Это был самый любимый и эффективный способ Фридриха заткнуть его. Он попытался отстраниться, — потому что всё еще был зол и всё такое, — но рука Фрица оказалась на затылке и прижала его ближе.       Когда он наконец отпустил его, их лица были в паре дюймов друг от друга.       — Ты такой ребёнок, — с нежностью произнёс Фриц, играясь с прядью его волос.       Он улыбнулся поневоле.       — И потому, что я ребёнок, я всё ещё зол на тебя. Мы, дети, любим хранить обиды.       Его лицо притянули ближе.       — Моя любовь простит меня? Возможно, примет мои извинения? — Фридрих легко поцеловал его ухо.       — Тебе придётся постараться, если хочешь, чтобы я тебя так быстро простил. А не просто извиниться.       О, его маленький король должен был сделать многое.       — Расскажи мне.       Он позволил глазам закрыться.       — Ну, для начала продолжай делать то, что делал. Я подумаю кое о чём минутку.       Послышался очередной смешок, и его рот опять захватили, а руки притянули ближе. Он лениво приоткрыл губы и позволил Фрицу исследовать свой рот, нежно посасывая его язык в качестве поощрения. Лето официально было крутым.