Dip Your Feather Wisely

      Осень умерла тихой спокойной смертью и позволила зиме вступить в свои права. Сначала земля была голой, а потом выпал снег и покрыл все ослепительной белизной, искажающей восприятие вещей. Всё было таким ярким и спокойным, будто мороз замедлил движение самого времени.       Люди предпочитали оставаться в помещении, что нравилось Пруссии. Ему было по душе оставаться во дворце с кружкой вина и ревущим камином, чтобы прогнать холод. Фрицу это не нравилось, потому что этим дворцом мог не быть Сан-Суси. Он остался бы там на всю свою жизнь, если бы мог, но дворец был очень чувствителен к холоду, и частые болезни ни для кого не приходили в новинку. Конечно, если бы Пруссия не ругал его постоянно за черезмерное упрямство, Фриц всё равно бы остался там. Они оба переехали в королевский дворец в Берлине на зиму, где были окружены двором.       Он едва ли был таким же красивым, как Сан-Суси, но снег каким-то образом смягчал вид. Пруссии это нравилось, и он часто проводил время на улице, играя с Гилбёрдом в снегу и бросая в ничего не подозревающих прохожих снежки. Что-то в снеге восхищало его, и это никак не было связано с климатом, его людьми или землями. То была его собственная любовь. Он часто вытаскивал Фрица с собой, а тот роптал и жаловался, потому что не очень-то любил снег, но всё равно оставался с ним. Из-за всех этих людей, стекавшихся во дворец, не говоря уже о приготовлениях к Рождеству, было трудно найти тишину и спокойствие. Конечно, нахождение рядом с Пруссией вряд ли можно было назвать тишиной или спокойствием, но не в этом дело. Он получал от этого удовольствие.       Единственная возможность побыть в уединении и насладиться компанией друг друга — укрыться в покоях Фрица. Никому, кроме Гилберта и Вильгельмины, нельзя было там находиться, а любой, кто осмеливался, сталкивался с недовольством короля. Даже сейчас, в канун Рождества, они не принимали участия на балу, что давался в честь праздника, и были более чем довольны, сидя на одном из диванов рядом с огнём. Собаки лежали на ковриках, а Гилбёрд спал на плече своего хозяина.       Практически наступила полночь, и Фридрих старался не заснуть. Это было не просто, потому как он выпил примерно два бокала вина и в данный момент прижимался к Гилберту, положив голову на свободное от Гилбёрда плечо. Пруссия нежно гладил его по волосам и шее, отчего все его мысли куда-то уплывали. Он почувствовал, как Гилберт засмеялся, и его грудь задрожала.       — Уже устал, старичок? — спросил Гилберт, его голос было наполнен нежным поддразниванием.       Он что-то невнятно пробормотал и повернул голову так, чтобы можно было прикусить чувствительную кожу на шее альбиноса. Пруссия пискнул и попытался увернуться, но Фриц сжал зубы посильнее.       — Тише! — приглушённо протянул Фриц. — А теперь скажи мне, который час.       Гилберту удалось высвободиться, и он повернулся, чтобы взглянуть на часы.       — Без пяти минут полночь, — сказал он и повернулся обратно. — Не понимаю, почему ты так возбуждён.       — Потому что Рождество, — ответил Фридрих, положив подбородок на грудь Гилберта и улыбаясь ему.       — И? Ты вроде бы ненавидел Рождество.       — Раньше, — сказал Фридрих, подняв голову. — Мне оно нравится, когда я с тобой.       Пруссия снова засмеялся, хотя и без особого веселья, и вернулся к его волосам. Свободной рукой он схватил бокал с остатками вина и осушил его в один глоток, затем протянул Фридриху его собственный фужер. Камин трещал, посылая на окружающую мебель мерцающие тени.       Фриц поднялся, поставив пустой бокал на стол.       — Что ты делаешь? Сядь, — проворчал Пруссия, обняв его поперёк талии и пытаясь затащить обратно вниз.       — Секунду, — сказал Фриц, убрав его руки. Он довольно неуверенно поднялся на ноги (хотя это можно было объяснить тем, что последние несколько часов он лежал) и обошёл диван. Он взглянул на часы. Без трёх минут двенадцать. Почти полночь. Нужно торопиться. Он подошёл к шкафу и открыл его, вытащив на свет большую бутылку и маленькую коробочку, перевязанную лентой. Он взял всё это и вернулся к дивану.       — Передай мне штопор, пожалуйста, — сказал он и снова сел.       Пруссия покосился на бутылку.       — Шампанское? — спросил он, протягивая штопор. — Серьёзно? Просто мы уже выпили вина.       — Ты отказываешься от возможности выпить ещё больше? — парировал Фриц, хитрая ухмылка появилась на его лице. — Я знаю, что мой драгоценный Пруссия может больше. К тому же пить шампанское в полночь — традиция.       Пробка вылетела с громким хлопком, от которого собаки испуганно подпрыгнули.       — Кто сказал? — требовательно поинтересовался Пруссия, нахмурившись.       — Я сказал. И я король. Так что то, что я говорю, — закон, — сказал Фриц, разливая сверкающую золотом жидкость по бокалам.       Он усмехнулся выражению лица Пруссии и протянул один из бокалов. Страна промямлила себе что-то под нос и взяла его. Взгляд его багровых глаз упал на коробочку.       — Что это?       — Твой подарок, — ответил Фриц, не сумев сдержать улыбки.       У Пруссии было самое странное выражение лица, какое только можно представить, когда он услышал это.       — Мой… что? — переспросил он, как будто его король говорил на иностранном языке.       — Не глупи. Твой рождественский подарок, — сказал Фриц. Он похлопал Гилберта по колену. Однако его улыбка начала таять, когда он увидел, что выражение лица Гилберта не меняется.       — Что не так?       Пруссия покачал головой.       — Ничего. Просто я не привык получать подарки. Никто мне никогда до этого не дарил подарков на Рождество.       Фриц заморгал от удивления.       — Никто? Ты, должно быть, шутишь.       — Нет. Я больше любил веселиться, так что либо устраивал рождественские гуляния, либо посещал них. Но никто никогда не дарил мне подарков.       — Ну, тогда для меня большая честь быть одним из первых, — ответил Фридрих. Улыбка вернулась к нему. Только теперь часы пробили полночь, а колокольчики начали звонить. Далеко, в другой части дворца, послышались громкие поздравления. — Joyeux Noël, liebling, — мурлыкнул Фриц и протянул бокал.       Пруссия улыбнулся и чокнулся.       — Frohe Weihnachten, Schatzi.       Затем он запрокинул голову и начал пить, его горло дёргалось вверх-вниз, когда он проглатывал шампанское.       Фриц скромно потягивал свой напиток, наблюдая за тем, как Гилберт в очередной раз опустошил свой бокал и поставил на место. И правда, его стойкость порой поражала. Бледный мужчина поднялся и потянулся, разминая шею и плечи. К его удивлению, следом Гилберт засунул руку в подушки и начал что-то искать на ощупь. Прежде чем Фриц успел спросить, что он делает, тот вытащил что-то, завёрнутое в ткань.       — Вот, — сказал Гилберт, скромно протягивая ему сверток. — Это, эм, твой подарок.       В свете костра трудно было точно сказать, что, кажется, его щёки были розовее, чем прежде.       — Ты спрятал его в диване? — спросил Фриц.       Тайный восторг согревал его сердце. Он взял подарок и начал разворачивать. На ощупь он тут же понял, что это была какая-то книга. Когда последний кусочек ткани упал, он увидел, как Пруссия наливал себе ещё шампанского и сидел к нему спиной. Он улыбнулся застенчивости своей страны и посмотрел на обложку. Zadig ou la Destinée. Он немного свёл брови к переносице. Звучало довольно знакомо. — Мне думается, что Вольтер упоминал об этом в одном из своих писем, — непринуждённо сказал он.       — Вольтер, — тихо ответил Пруссия.       Глаза Фридриха расширились, и он посмотрел вниз. И, да, под названием стояло имя поэта. Это, должно быть, была та новая книга, которую упоминал его друг, та, что только недавно опубликовали. Он знал, что Пруссия не любил Вольтера и, очевидно, проглотил свою гордость, купив книгу… для него. Чтобы его порадовать. Фридриху казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди.       — Спасибо, — сказал он, положил книгу на стол рядом с коробкой. — Ты милый.       Он увидел, как румянец на щеках Гилберта стал ещё ярче, и с трудом подавил желание засмеяться. Он наклонился и поцеловал его в щеку, а затем постучал по коробочке.       — Теперь твоя очередь.       Пруссия цокнул языком, но всё равно потянулся за подарком. Он был едва ли меньше его ладони.       — Почему он такой маленький? — спросил он, потянув за ленточку.       — Потому что подарок маленький, — весело ответил Фридрих. Он нервно стучал кончиками пальцев друг о друга и не сводил взгляда с лица Гилберта. Гилберт определённо подарил ему то, что, он знал, его королю бы понравилось. Но Фридрих не мог сказать такого про себя. Он знал, что Пруссия, несомненно, примет подарок, но ему было интересно, поймёт ли он всё, что этим подарком хотел сказать король.       Гилберт наконец развязал ленту и открыл крышку. Его брови немного съехались, а на лице появилось растерянное выражение.       — Что это? — спросил он, его голос был едва громче шёпота.       Он осторожно вынул подарок, изучая в свете камина. Это был Железный Крест, чёрный с белой отделкой, такой, каким его всегда изображают в истории. Он был подвешен на серебряную цепочку, которая была так отполирована, что мигала, как звёзды. Он удобно лежал в его руке, гладкий и прохладный на ощупь. Он перевернул его и ещё больше удивился, увидев выгравированный на металле герб Гогенцоллернов.       Фридрих выпил своё шампанское и вынудил правильные слова прийти к нему.       — Я сделал это для тебя, — наконец сказал он. — Знаю, этот символ был важной частью твоей истории, и подумал, что ты бы хотел всегда иметь его при себе. Железный Крест олицетворяет тебя, как и чёрный орел. — Он придвинулся чуть ближе и указал на герб. — А это — символ моей семьи. Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, ты всегда будешь частью нашей семьи и меня. Я… — на мгновение слова не давались ему. — У меня нет иного способа показать тебе, насколько ты мне дорог. Как ты один получаешь всю мою любовь.       Он знал, что был «слащаво романтичным», чем Гилберт его всегда дразнил, но тот ничуть не возражал. На самом деле выражение лица Гилберта немного смягчилось. Он уставился на крест с какой-то бурной эмоцией, которой Фридрих не мог дать названия, и пробежал пальцами по углам.       Он так долго молчал, что Фриц начал думать, что сделал что-то не так или сказал что-то, чего не собирался говорить. Он был на грани того, чтобы начать извиняться (правда, он даже не знал за что), когда Гилберт сжал в ладони крест и поднял взгляд. Фриц с удивлением увидел, что его глаза были полны слёз. Он было открыл рот, чтобы что-то сказать, но остановился и сглотнул.       — Я… я не знаю, что сказать, — смог выдавить из себя он, до того как слеза покатилась по его щеке. — Verdammt, — сердито пробормотал он, стирая слезу.       — Тогда ничего не говори, — мягко поддразнил его Фриц, вытирая другу слёзы большим пальцем. — Однако услышать «спасибо» было бы приятно.       Пруссия издал что-то среднее между смехом и всхлипом.       — Спасибо тебе, — повернулся, чтобы взглянуть на него. — Ты не представляешь, что это для меня значит.       Это была самая искренняя вещь, какую Фриц от него когда-нибудь слышал.       — Напротив, думаю, что знаю, — ответил Фридрих и взял крест из его рук. — Вот, у него есть застёжка.       Он завёл руки за шею альбиноса, так что смог застегнуть цепочку. Крест резко выделялся на фоне его одежды, всплеск чёрного на белом, и расположился прямо над сердцем. Когда он решил убрать руки, Гилберт резко схватил их, удерживая на месте. Он увидел только лукавую усмешку, прежде чем его увлекли в мягкий поцелуй. Это был способ Гилберта отблагодарить его, попытка передать все слова, которые он не мог произнести. Он попытался дотянуться, чтобы коснуться лица Пруссии, но крепкая хватка на запястьях не позволила ему этого сделать. Внезапно его толкнули на диван, и Пруссия навалился сверху, удерживая. Он услышал, как негодующе пискнул Гилбёрд, которого сбросили внезапным движением.       Теперь, окончательно усевшись сверху, Пруссия начал лёгкими поцелуями в челюсть и по шее спускаться вниз.       — Мой король, я думаю, что тут уместно больше, чем простое «спасибо». Я думаю, что я должен показать тебе, насколько я благодарен.       Тёплое мурлыканье над ухом послало волны дрожи по его телу, что не осталось незамеченным Пруссией.       — Тогда сделай это, — промурлыкал в ответ Фриц, пытаясь освободить руки от хватки Пруссии, что закончилось неудачей.       Страна хмыкнула и крепче сжала руки.       — Сделаю. А теперь прекрати дёргаться, иначе мне придется тебя связать.       Судя по выражению его лица, Фриц был уверен в его серьёзности. Но, когда Гилберт вновь наклонился, чтобы поцеловать, Фриц понял, что ему совершенно наплевать.       Зима была… Ой, да чёрт с ней. Все времена года были круты.