Dip Your Feather Wisely

      Его разбудило пение. Он развалился на диване, прикрыв рукой глаза, Астер лежал на нём. На пару секунд он растерялся, потому что Запад никогда бы не стал петь на кухне (разве что когда пребывал в очень хорошем настроении и думал, что один), так что это определённо был не он. Через секунду его мозг зарегистрировал голос, который был на две октавы выше, чем его собственный, а уже потом — итальянский язык, на котором пели. Широкая улыбка появилась на его лице.       — Астер, пшёл, — приказал он, толкая сонного ретривера. Ему удалось сползти с дивана, но затем он упал из-за подрагивающих, затёкших во сне ног. Гилбёрд тихонько пискнул в его волосах.       Плечо затрещало, когда он поднялся на цыпочки и потянулся. Он выпрямился и направился на кухню, улыбаясь ещё шире, а затем заглянул внутрь. Конечно, маленький Венециано ничего не заметил, погружённый в свой крошечный уютный мирок. Молодой итальянец суетился на кухне, замешивая тесто на столе и время от времени проверяя кипящий томатный соус. Должно быть, он снова пробрался в дом, потому что из личного опыта знал, что у Запада слишком запущенное ОКР, чтобы позволять пользоваться кухней кому-нибудь другому. Ну, кроме Японии.       — Эй, Фели, — сказал он, когда зашёл на кухню, всё ещё улыбаясь, потому что, чёрт возьми, этот ребёнок мог быть старше него, но всё так же оставался милым и невинным! Иногда ему было интересно, вырос ли он хоть немного с их последней встречи.       Венециано подпрыгнул от удивления и в шоке обернулся.       — О, Гил! — прощебетал он, узнав того, и тут же подбежал, чтобы обняться.       Пруссия позволил ему это сделать и засмеялся, когда Венециано чмокнул его в щёчку. Он, в отличие от Запада, привык к чрезмерно ласковому выражению итальянцем эмоций и просто смирился.       — Я тебя разбудил, Гил? — спросил Феличиано, отстранившись. Он был единственным, кому можно было называть его «Гилом» без угрозы быть отруганным. — Я видел, что ты спишь, когда пришёл, так что постарался не шуметь. Ве, мне так жаль! Я обещаю, что буду тише!       Гилберт только засмеялся и потрепал его по волосам, избегая одного чувствительного локона.       — Ой, ерунда. Не надо извиняться. В любом случае уже пришло время просыпаться!       Вообще, это был первый раз, когда он заснул за последние два дня, но ненавидел, когда Северный Италия не был собой и не находился в своем ликующем настроении. Он повернулся, чтобы рассмотреть ингредиенты, которые были разбросаны по кухне.       — Что делаешь? Пиццу? — он ухмыльнулся, тут же признав по круглой форме теста.       Как он и ожидал, лицо Венециано мгновенно просветлело, как будто он просто щёлкнул выключателем.       — Sì! — сказал он, возвращаясь на свое место. — Я очень долго не навещал Германию, думаю, что ему станет плохо от всей этой странной еды, что он ест. Так что я решил, что мог бы сделать ему пиццу! — пока говорил, он начал подбрасывать тесто вверх и вниз, так что Гилберт удивился, как это тому удаётся говорить и делать это одновременно.       Он позволил насмешке в сторону своей еды проскользнуть, по большей части потому что знал: Феличиано никогда никого нарочно не пытался оскорбить. Он просто был слишком честен в выражении своего мнения.       — И как продвигается? — спросил он, садясь на край стола, чтобы было удобней наблюдать. Он услышал ещё один писк, и Гилбёрд слетел с его головы и сел на колено, с любопытством изучая кухню.       Фели нахмурился, поморщившись самым восхитительным образом. Это напомнило Гилберту Запад, когда тот был моложе.       — Думаю, хорошо. Я принёс большую часть продуктов с собой. Но в вашем доме не так много вещей, которые помогут в готовке пиццы.       Он повернулся и внимательно осмотрел томатный соус, прежде чем его попробовать. Решив, что уже достаточно, он взял всю кастрюлю и понёс к столешнице.       Пруссия постарался не засмеяться и покормил свою птицу парой кусочков измельчённой моцареллы, которую Венециано положил в миску.       — Ну, мы не едим пиццу, так что у нас нет нужных для её готовки вещей, — мягко ответил он. Гилбёрд согласно запищал.       — Ве! Пожалуйста, не трогай сыр. Он мне нужен! — воскликнул Венециано, подбежав и схватив чашу, прежде чем они на пару смогли её опустошить.       — Но он вкусный, — заскулил Гилберт, последовав за итальянцем, и стал рядом с ним. Он почувствовал, что Гилбёрд сел ему на плечо. Гилберт наблюдал за тем, как младший итальянец начал размазывать томатный соус и сыр по тесту, его красные глаза не упускали ни малейшей детали. — Эй, почему бы тебе не положить туда немного вюрста? — спросил он, увидев, как Феличиано нарезает тонкие полоски пепперони и укладывает их поверх сыра.       Услышав такое, повар замер и нахмурился в замешательстве.       — Зачем? — спросил он, наклонив голову на бок, как растерянная собака.       Такой милый! Пруссия снова потрепал его по волосам.       — А почему нет? Давай, ты любишь вюрст, ведь так? Где твоя страсть к приключениям?       — Хм, — ответил Венециано, постукивая пальцами по подбородку и уставившись в пустоту, как будто что-то подсчитывая в голове. — Ваш вюрст довольно вкусный, но только изредка. Хотя я никогда не пробовал его раньше с пиццей…       Ничего удивительного.       — Почему? — спросил он, сразу же направившись к холодильнику за вюрстом, который всегда был у них с Германией в запасе. — Я думал, у вас так довольно часто делают.       — Да, но fratello не любит вюрст.       О, это многое объясняло.       — Твой брат ничего не любит… за исключением разве что Испании, — усмехнулся он и захлопнул дверцу холодильника.       — Ве? Не понимаю.       — Я и не ожидал, что ты поймёшь, — ответил Гилберт. — Вот что осталось с прошлого вечера. Если тебе подойдёт.       Улыбка вернулась к Феличиано.       — О, хорошо! Изначально пицца была способом избавиться от объедков!       Он всё ещё выглядел сомневающимся, но начал нарезать мясо.       Пруссия украл кусочек пепперони и укусил.       — Интересно, — пробормотал он, предлагая немного Гилбёрду.       Венециано с энтузиазмом закивал головой, радуясь любой возможности рассказать о своей культуре, хотя технически пицца ему не принадлежала.       — О да! Удивительно, как много людей сейчас её любят, хотя это была еда для бедных. Всякий раз, когда у них что-то оставалось, они…       Внезапно входная дверь бесцеремонно хлопнула, заставляя их обоих подпрыгнуть.       — ФЕЛИ! Где тебя черти носят?       Ну вот, помяни чёрта — он и явится.       — Ве! Старший братик, пожалуйста, не выламывай так дверь! Это пугает! — ответил Венециано, немного дрожа.       Шаги направились на кухню.       — Естественно, я нашёл тебя в доме картофельного ублюдка! Ты знаешь, сколько я тебя искал? Мог бы оставить мне хотя бы чёртову записку или… — Романо выглянул из-за угла, и выражение лица шатена стало ещё более угрюмым. — О, это ты, — сказал он, глядя на Пруссию так, чтобы показать, что его присутствие тут ни приветствовалось, ни никак не оценивалось. Что было уж совсем несправедливо, потому что, прежде всего, этот дом не принадлежал Романо.       — Да, я, — ответил Гилберт с острой улыбкой. Он знал, что бесит Романо, и любил этим пользоваться.       Глаза Романо быстро расширились, и он влетел в кухню.       — Что ты делаешь со старшим картофельным ублюдком? — требовательно спросил он, хватая брата за локоть и предостерегающе глядя на Пруссию. — Ты знаешь, что он почти такой же плохой, как и его брат. Не смей с ним…       — Нет! — заныл Венециано, стукнув каблуком по полу, как маленький ребёнок. — Старший братик, я готовлю пиццу! И я ещё не закончил!       Он судорожно махал в сторону пиццы, которая всё ещё стояла на столе.       Ловино тут же закатил глаза.       — Фели, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты прекратил использовать мою кухню? Это придумали мои люди, и только я знаю, как… — он замолчал, когда его взгляд упал на их творение. — Что это, блять, такое? — завизжал он, указывая на новую начинку.       Забывчивый, как обычно, Феличиано просто выглядел растерянным.       — Это вюрст, fratello. Гил подумал, что если мы положим на пиццу вюрст, то…       — О чёрт, нет! — закричал Романо, попытавшись схватить блюдо, но Пруссия быстро схватил его полунельсоном* и заломил его свободную руку за спину. — Пусти меня! Чёртов картофельный ублюдок! Клянусь Богом, я надеру тебе задницу твоими сраными Бранденбургскими воротами…       — Ставь в духовку! — приказал Пруссия, смеясь над тщетными попытками Романо разорвать хватку. — Будет круто, поверь мне!       Младший из братьев выглядел немного взволнованно из-за визгов и сопротивления Романо, но тому, кажется, не было больно, так что Феличиано как-то настороженно сделал, как велел Пруссия. От этого Ловино закричал так, что эхо можно было услышать в каждом уголке дома. Не то чтобы кто-нибудь из них был против: Фели уже привык к этому, а Гилберт слышал, как Людвиг орал и погромче.       Альбинос снова засмеялся: от бившегося в конвульсиях Романо и порхающего вокруг их голов Гилбёрда.       — Ох, не бери в голову, — сказал он, его голос был едва слышен за яростными криками итальянца, который оскорблял всё, что только мог вспомнить.       — Fratello, я не думаю, что будет плохо, — добавил Венециано в попытке угодить своему брату.       — Не говори мне, что ты там думаешь! Это культура моего народа, и ты всё испортил…       Он продолжил, пока Пруссии это не надоело. Он потащил его в гостиную, где кинул на диван лицом вниз. Пруссия быстро сел на него сверху и эффективно прижал лицом к подушкам, так что его голос был едва слышен.       И, действительно, это была лучшая пицца, какую Гилберт когда-либо ел. Это определённо стоило того, чтобы сидеть на извивающемся, брыкающемся и визжащем итальянце почти четверть часа.