Dip Your Feather Wisely

      — Этот день сли-и-ишком крут, чтобы состоять всего лишь из двадцати четырёх часов. Серьёзно, Фриц, это очень, блять, круто.       Пруссия ещё больше откинулся на спинку кресла, что грозило ему опасностью опрокинуться навзничь.       Фридрих попытался скрыть усмешку, потягивая вино.       — Ты сказал это уже семнадцать раз, — заметил он, хотя ему было всё равно. Просто нужно было что-то сказать.       — Но это круто, — ответил Пруссия, закинув ноги на стол. Будь они во дворце, вдовствующая королева не обошлась бы без замечания о его манерах, так что он наслаждался преимуществами нахождения в иной компании. — Ну, то есть, я воплощение крутости, так что могу говорить, когда что-то по-настоящему круто.       — Ну тогда как бы ты увековечил этот крутой день? — спросил Фриц, подпирая голову рукой и глядя на свой полупустой бокал. Он старался на этот раз не пить слишком много, так как завтра ему позарез нужно было быть трезвым. С другой стороны, Гилберт выпил уже за них обоих, а у него даже язык не заплетался. Было чему позавидовать.       Альбинос поджал губы, обдумывая вопрос, как будто это была величайшая загадка истории. Его кресло вернулось на землю с глухим стуком, и он снова качнул его, не перестав, пока Фриц не остановил его взглядом.       — Я знаю, что нам следует сделать, — сказал он, отклоняя кресло и удерживая его на двух ножках. Он выпил вино и с грохотом поставил пустой бокал на стол. — Нужно объявить этот день праздником. Каждый год люди будут праздновать в честь нашей крутости.       Фриц подавил смешок.       — Это нелепо. Никто не объявляет праздники в честь военных побед.       — Римляне так делали.       — Но это не Рим.       — Сказал «Марк Аврелий» Германии, — ухмыльнулся Пруссия, остро и широко, и плеснул себе ещё вина. — Естественно, мы назовём его «Днём Величия».       Естественно.       — Не будет ли более уместным называть его чем-то, что имеет более прямое отношение к событиям, которые празднуют? — спросил он. Не то чтобы ему понравилась эта идея, но он не мог отказать любимому в возможности порадоваться.       Гилберт посмотрел на него, как будто он только что заговорил на русском.       — Что, чёрт возьми, это должно значить? — требовательно спросил он, сильнее отклоняясь на кресле. — Это относится ко всему! Мы весь день были крутыми! Кроме того, ты хочешь ходить и весь день говорить «С днём Гогенфридберга»? — он вскинул брови, показывая, что вопрос был чисто риторический.       — Я понимаю, — признал он с улыбкой. — Лучше мы потом придумаем нечто совершенно дерзкое.       — Я уже сказал. День Величия, — надулся Пруссия, начиная думать, что его король игнорировал его.       — Да, сказал, — ответил Фриц, отодвинув бутылку от себя. В конце концов, он не собирался больше пить. Ему завтра нужно было вести армию. — Но я сказал: «совершенно» дерзкое. Причём настолько, словно заплатили помпезным задницам за то, чтобы они сидели целый день и думали над названием.       Гилберт практически фыркнул в свой напиток.       — Ох, представляю, что будет с аристократами, — пробормотал он, потом замер: к нему пришла идея. — Ха! И каждый праздник я буду приходить к Австрии и давать ему в морду.       Фриц вскинул брови, подозревая, что виной всему уже был алкоголь.       — Почему?       — Мы выбили из него сегодня дерьмо, разве нет? Нужно сохранять традиции, — казалось, он растёкся в своём кресле и уставился в одну точку, о чём-то думая. — Но тогда Венгрия разозлится, — добавил он машинально, не задумываясь. — Клянусь богами, эта женщина всегда злая, как будто у неё пожизненный пред… Ох блять! — его кресло наконец упало, не в силах удерживаться на двух ножках, и отправило его навстречу земле.       — До Австрии путь неблизкий, — мягко протянул Фриц, наклоняясь, чтобы увидеть Гилберта. — Говорю тебе: подумаешь об этом утром.       — Подумаем об этом сейчас, — парировал Пруссия, его взгляд был пустым. Он потирал голову, как будто ожидал почувствовать боль, но из его смутно озадаченного выражения было ясно, что он ничего в данный момент не чувствовал.       Король поднялся и наконец предложил руку своей стране.       — И выбьем остатки твоих мозгов? — передразнил он, помогая Гилберту подняться. — До восхода солнца ты не сможешь связать и двух слов.       — О, будь спокоен, — пробормотал Гилберт, позволяя втянуть себя в кресло.