Dip Your Feather Wisely

      — Пруссия.       Слово долго висело в воздухе, прежде чем его уши уловили его.       — Пруссия… Пруссия.       Это было… имя. Он был точно в этом уверен. Его имя? Да, он так думал. У него было стойкое чувство, что это так. И оно пахло розмарином.       — Гилберт, проснись.       Он уклонился от этого голоса, глубже зарываясь в бархатное одеяло тьмы. Просыпаться не хотелось. Этот голос исходил из какого-то неприятного места, сулившего боль, ещё больше боли, чем он уже испытывал, со звуком серебряных покалываний, что, как муравьи, носились по его коже.       — Чёрт возьми, парень. Проснись!       Серебро превратилось во вкус крови и приподняло его веки, чтобы тусклыми линиями сверкающей боли прорезаться в его голове. Всхлип разорвал горло, горячие струи боли расползались по нему, как лошади на скачках, гремя копытами и отдаваясь в его черепе. Внезапно он понял, что лежит на чём-то твёрдом и холодном. Ему это ни о чём не говорило, но почему-то ужасало.       Ужас на вкус был льдом.       Колеблющийся знак, а затем «Тьфу!». Одно слово, полное ненависти. Отшвырнул, как мёртвое животное.       — Ты бесполезен.       Он вздрогнул, и внезапно его тело разлетелось на куски и собралось заново, криво, как будто ребёнок разобрал игрушку и соединил её обратно — торопливо и виновато. Его руки словно скрутили за головой под невозможными углами, колени росли из груди, а внутренности вылезали изо рта, обвиваясь вокруг конечностей и лица, связывая их и заставляя его замолчать. С каждой секундой его стеклянные кости ломались, а затем вновь срастались в неторопливой и мучительной агонии. Голова болела так, будто кто-то оставил на ней горящий уголь, и он вот-вот прожжёт отверстие в его черепе и мозгах.       — Посмотри на себя, лежишь тут, как тряпка, — голос вернулся, порхая, как бабочка, и принося с собой резкий запах горящего масла. — Ты такой лицемер. Лжец. — Слова бритвой полоснули его по венам, мягко разрезая их и заставляя его истекать внутри кровью. — «Мой король, я буду вас защищать», — говорил ты, но, когда время пришло, оказалось, что ты врал. Бесполезный.       Одно это слово ударило его, как молоток, и вернуло все его расплавившиеся нервы на место. Его руки — перед ним, его ноги — подогнуты под ним. Что-то плотное и тяжёлое закрывало ему рот, но это не были его внутренности. Кровь, густая и сухая, склеила его губы, как у куклы. Болезненный, кроваво-солёный стон выскользнул из его горла, таща за собой тысячи змеиных клубков.       — Тише! Они услышат тебя! — шикнул голос. Должно быть, в его горле была змея. Голос окрасился в другой тон, оранжево-розовый, а затем растворился в серебряно-голубом аромате шалфея. — Я должен был догадаться, что ты будешь обузой. Не понимаю, почему я всё ещё вожусь с тобой.       Нет, не надо, прекрати. Больно. Эти холодные и отвратительные слова приносили ему боль. Они не были правдой. Он не был обузой. Он может быть полезен.       — Ты мне отвратителен.       Отвращение на вкус было как рута. Анис жёг его ноздри и липкой паутиной пощипывал позвоночник, словно лютню. Эти три слова заползли в его уши и горло, обволакивая сердце, как раскалённое железо. Больно, ох, как же они делали больно.       — Трус.       Ненависть жгла его язык, точно перец. Но он чувствовал холод, маленькие снежинки злобы замораживали порезы на венах и охлаждали его изнутри. Он трясся и дребезжал, будто плохо собранная повозка.       — Притворяешься, что спишь. Ты даже не пытаешься. — Пауза, тишина нарушается маленькой летучей мышью, прилетевшей из его боли в голове и руках. — Называешь себя солдатом. Ты позоришь это звание.       Его глаза горели, и что-то горячее сочилось из них. Кровь? Было похоже на перья. Ему нужно встать, чтобы опровергнуть все эти слова. И он мог, он знал, что мог. Эти мерцающие слова со вкусом фиалок всё равно пробирали его, кроме рук и головы. Он должен был доказать их неправоту. Он должен был…       … проснуться.       Он раскрыл веки с мокрым скользящим звуком. Жидкость потекла из его глаз, и к ним прикоснулся холодный воздух. На мгновение всё, что он видел, окрасилось серым, оно выглядело туманным и неясным, хотя ничем не напоминало настоящий туман. Свет принёс с собой агонизирующие звуки скрипки в его ушах и высокие мерцающие ноты, вызывающие жёлтые и красные пятна в сером видении отрывистым стаккато. Он моргнул, и серость слегка отступила. Туман растворялся, принося в поле зрения больше объектов, объединяющихся в комнату. Жёлтые огни были свечами, отбрасывающими слабый свет на пол. Его рука дёрнулась, а пальцы заскреблись по чему-то холодному, твёрдому и деревянному. Запоздало он понял, что его руки были связаны. Не внутренностями, а верёвкой. Стоп, не верёвкой, чем-то гораздо мягче. Тканью?.. Платком?.. Он уставился на путы, на самом деле не видя их; яркий свет звенел в его глазах.       — Ну да, давай просто лежать. Позволь какому-то маленькому удару по голове остановить тебя.       Теперь, когда он подумал об этом, под его головой было тёмное пятно. Конечно, с болью, идущей от черепа, он не должен был сильно этому удивляться, но почему-то до сих пор никак не связал эти два ощущения. Лужа была пугающе тёмная, а красно-чёрная горячая липкая кровь практически добралась до его локтей, отчего он мог чувствовать отвратительно тошнотворный металлически колющий запах ржавчины. Кровь капала с его головы, щекоча лоб болотно-зелёными штрихами и барабаня о пол, словно дождь. Его волосы слиплись, как будто по ним была размазана смола.       — Неважно, что наши жизни под угрозой.       Это разбудило его, прояснив странно плавающее сознание. Он заметил, что теперь голос был оттенён липкой печалью, которая заставила его увидеть индиго. Часть его знала, что этот голос не должен быть печальным. Ему было больно, когда голос грустил. Практически в буквальном смысле. Он попытался подняться, но двинулся слишком быстро, и всё его тело вскрикнуло от боли. Ужасная контузия от боли, что громыхала по его костям и была столь громкой и всеохватывающей, что заставила его задуматься о том, кричали ли брёвна комнаты на него в ответ. Цвета взорвались перед ним, сначала красный, затем белый, затем чёрный с фортиссимо, а затем вернулся неясный туман. На этот раз боль походила на мускатный орех, что удивило его больше всего, потому что вкус продолжал меняться, как если бы каждый новый пик боли открывал новый слой этого пушистого объекта, что закрывал его рот и уши и оставлял его в этом запутанном мире, где его чувства были перемешаны, а видения и звуки — неотличимы друг от друга и имели свои собственные запахи и привкусы.       Через некоторое время серость исчезла. И снова этот голос, что прогонял туман, проникая в его череп и позвоночник с монотонным осуждением кузнечного молота:       — Безмозглый… Тупой… Ненадёжный… Слабый…       Горечь странно заставила слова приобрести вкус горчицы.       Он вспомнил, как работать ртом, и разлепил кровавые губы, представляя, как они рвутся на части, словно ткань на истрёпанном чучеле. Он сглотнул один раз, проталкивая медно-кровавый сгусток глубже в горло. Может быть, змея утонет в нём.       — Теперь… — прошептал он, прикладывая все свои мысли к созданию простого предложения. — Нет нужды… в оскорблениях, — прохрипел он, старые ногти изголодавшегося голоса вырвались из его горла, чтобы добавить контраста оранжевой мелодии.       Голос тут же притих.       — Мне жаль, Гилберт, — чуть позже сказал он с сосновым ароматом. — Это единственное, на что ты отвечал.       Интересно, что бы это значило. Он медленно выдохнул, пытаясь разогнать туман, опутывающий все его мысли. Или по крайней мере хоть немного прочистить голову. Его сила постепенно возвращалась к нему, танцуя с его пальцами и сидя на опалённом сердце, будто бы имея возможность изгнать его раны, что разорвали слова. Он должен был как-то освободиться. Он… он знал, что может с лёгкостью это сделать, но забыл как. И чувствовал, как его разум пытается пробиться сквозь дверь, за которой прячется решение, хотя мог бы просто открыть её и войти.       Платки были ключом. Верёвки было сложней развязывать, но он не мог развязать платки, когда уже был связан. Что-то ещё… Что-то… Зубы. Будто бы только сейчас вспомнил, что они существуют, его горячие металлические мраморные зубы, завибрировавшие, как струна. Он не обратил на это внимания и поднёс руки ко рту, заставив мышцы напрячься, чтобы приблизить их. Его суставы скрипели, точно старые дверные петли. Он подтащил руки ближе к лицу с неспешностью кошки, что преследует мышь, но, когда до цели оставалось всего несколько дюймов, что-то попало в щель в половицах — и БОЛЬ! Красный, зелёный, жёлтый завопили высокой дымчатой БОЛЬЮ, сворачивающей его кости, раскалывающей череп на куски, что разлетались по полу, как шарики, брошенные нерадивым ребёнком. Вдалеке послышалось жужжание, и по мере того, как высота тона варьировалась и приносила с собой разные оттенки цвета, снова раздался голос.       — …трус, вот так вот сдавшийся. Даже не сопротивляется, — голос дрожит, колеблется, будто бы теряется в движущемся потоке.       Nein, — подумал он красным цветом, слишком несвязно, чтобы сформировать слова. Он всё ещё мог видеть — с трудом, но этого было достаточно, чтобы поднести запястья к губам. Он снова их разлепил, впиваясь зубами в ткань, как собака в кусок свежего мяса насыщенного алого цвета. Казалось, будто он пытается прокусить дерево, посылающее в его уши совершенно другое жужжание. Затем он дёрнулся, его шею пронзила боль, но путы не ослабли. Это не помешало ему, он просто дёрнул сильнее. Его голова закружилась, а платочек окрасился вкусом крови, пота и сливочного масла. Но он не сдался, он не мог. Ему нужно было освободиться, даже не понимая причины, ведь голос твердил ему об этой необходимости, и ему он верил.       Его решимость была настолько непоколебимой, что на некоторое время он забыл о своей боли и смешавшихся чувствах. Он собирался освободиться, а всё остальное не принималось. Казалось, что он тянул эти тряпки уже несколько лет, но в один момент он почувствовал, как узел развязался. Да! Окрылённый своей победой, он тут же принялся за другой. На это ушло меньше времени, и, когда следующий узел был развязан, он смог освободить руки. Широкая усмешка расколола его лицо, а колокольный звон от нижней губы добавил боли.       Голос был позади него, поэтому, конечно, он должен был перевернуться, чтобы его увидеть. Одна только мысль об этом послала через него волну дрожи. Невыразимый ужас впился зубами в его внутренности, но глубоко внутри него была часть, которая осталась нетронутой, на которую не повлияло то, что происходило вокруг, и которая спокойно сообщила, что это единственный путь. Он знал, что это правильно, и начал планировать, как это сделать. Недавний обморок принёс осознание, что с его левой рукой было что-то ужасное. И он не был уверен, но, похоже, его нога была сломана. Разносились барабанные удары, которые начались, когда он первый раз отключился, и с того момента никуда не делись. Он сделал два глубоких вдоха, а затем одним грубым движением, подталкивая себя руками, перевернулся на спину. Его плечи ударились о пол с отвратительным мокрым стуком, и он тут же почувствовал, как густое тепло просочилось сквозь его одежду. Голова всё ещё кружилась, хотя тело было совершенно недвижимым. На этой стороне было больше света, что неоднозначно радовало, так как теперь он мог лучше видеть, но вместе с этим появился сильный запах мха и влажных вещей. Краем глаза он заметил какое-то движение и повернул голову, чтобы увидеть Фрица.       Его правитель сидел около стены. Он хотел было удивиться почему, но затем увидел, что руки Фрица тоже были связаны и висели над головой, словно его заковали в замке, как в стародавние времена. На нём всё ещё была форма, но она была грязной и окровавленной. Пропали шляпа и парик, да пара прядей волос выбились из косички. Большая часть пудры сошла с его волос, раскрыв истинный махагоновый цвет. Но, к его полнейшему удивлению, на щеках короля блестели слёзы, поющие с ярким блеском бриллиантов. Это было совершенно неправильно, Фриц был человеком, который никогда не должен был плакать, а влажность его воротника показывала, что плачет он уже давно.       Фриц смотрел на него с терзаемым и беспомощным выражением.       — Гилберт? — спросил он, когда понял, что тот обратил на него взгляд.       Он моргнул, пытаясь вспомнить, как говорить. Ему удалось это минуту или десять назад, но его кружащаяся голова перехватывала все его мысли и воспоминания. Его одолевало странное любопытство, и он поднял раненую руку, так что теперь мог видеть её на свету. Поначалу его разум отказывался понимать то, что он видит. Нет, это была не рука. Она была слишком неровной и кривой. Он услышал, как Фриц ахнул, и заметил какие-то бугры с другой стороны его руки. На фоне покрытой кровью кожи они были ослепительно белыми, разрывающими кожу под всеми возможными углами, как колючки какого-то морского существа. Белые, они были таким белым вибрато. Белые, как кость… Он медленно опустил руку, чувствуя, как его выворачивает наизнанку. Если так выглядела его рука, то он отказывался представлять, как выглядело всё остальное его тело.       — Пруссия, — сказал Фриц, привлекая его внимание. — Послушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты добрался сюда, — он осторожно стукнул сапогом по полу, как бы показывая, что имел в виду под «сюда».       От стука в его зрении на мгновение всё окрасилось в лазурный. Ледяной ужас окутал его язык, когда до него дошёл смысл слов Фридриха. Добраться? То есть двигаться?       Заметив выражение его лица, Фриц продолжил.       — Пожалуйста, Гилберт. Я знаю, что будет тяжело. Но это единственный способ выбраться отсюда. Если мы не освободимся, то наши похитители либо будут требовать за нас выкуп, либо убьют нас, — он наклонился вперёд. Его взгляд твердел от напряжения. — Они убьют нас, Гилберт. Они убьют меня.       У убийства был приятный вкус выпечки, но его шея и рёбра запылали, когда тон резко прошёлся по ним. Он не мог позволить этому случиться, каждая клеточка его истерзанного тела противилась этому. Он смиренно вздохнул, думая о том, как будет двигаться. Через мгновение он вцепился в скользкий пол и скользнул ногой вверх, пока она не согнулась под идеальным углом, а затем использовал обе, чтобы подтолкнуть себя. Было больно, конечно, было больно. Всё, что он делал, причиняло ему боль. Он был готов к этому и даже смог ещё раз оттолкнуться, прежде чем его вращающееся зрение заставило его остановиться. Он позволил себе всего лишь минуту отдыха, а затем снова продолжил. Люди собирались убить Фрица, и он должен был этому помешать. Его гнев давал ему силу, о которой он понятия не имел, и вскоре темп его передвижений ускорился, и он стал скользить по полу дюйм за дюймом. Внезапно ботинок ударил его по затылку, и острый перечный крик накинул тьму на его глаза. Это была прекрасная тьма, тёплая, привлекательная и наполненная ароматом роз. Какое-то время он не чувствовал боли и просто ощущал, как успокаивающая прохлада проникала в него, смывая рычащую боль, и оставляла его плывущим и более довольным, чем он был когда-либо в своей жизни. Ему было слишком плохо, чтобы он мог сказать, сколько плыл в этой темноте, но он был уверен, что долго. Тем не менее его сознание медленно возвращалось к нему.       — …неумелый идиот, который даже не может проползти, чтобы не ранить себя. Неуклюжий дурак. Просто сидит тут, как прирождённый тряпка без малейшего признака преданности. Ну да, сдайся опять и оставь меня умирать.       Длинный список оскорблений по крупицам разрывал его на части, безжалостный и немилосердный Фриц уже даже не разговаривал с ним, а просто описывал его, как будто его там не было. Несмотря на остроту базилика и уксуса в его рту и носу, он всё же оживился против этих слов, удивляясь, откуда у него, чёрт возьми, всё ещё были силы для этого.       — Никогда, — выдавил из себя он, открыв глаза. — Никогда не оставлю тебя умирать.       Пусть он был сломан во многих смыслах, в глубине души он знал, что это правда.       — Гилберт? Ох, господи, я думал… Неважно, что я думал, — презрение исчезло, сменившись тёплым коричным облегчением. — У нас мало времени. Можешь встать?       Он не мог, не самостоятельно. Но он добрался до Фрица, и тот мог ему помочь. Действительно, большую часть сделал Фриц, извиваясь под его ногами и помогая ему подняться. Конечно, он пытался помочь одной рукой, но был настолько дезориентирован, что единственным направлением, которое он точно знал, был верх. Он позволил Фрицу усадить себя, а затем надавить и подтолкнуть его, пока не упал на грудь своего лидера. Голова Фрица оказалась на его плече, а грудью он прижался к его спине. Они уже были в этом положении много раз раньше, но сейчас в этом не было ничего интимного.       Он настолько устал от перемещений, что его голова начала кружиться.       — Гилберт… Гилберт… — он почувствовал, как Фриц настоятельно шепчет ему на ухо.       Он хотел сказать своему королю, что его голос на вкус похож на шалфей, и услышал, как он принёс в его голову причудливые серебряные конструкции. Его запах придавал низкое жужжание по всему его телу, как будто распухающий дождевой поток проник в его вены. Но Гилберт знал, что он не поймёт, он мог слышать или ощущать цвета, которые он чувствовал.       — Подожди, — процедил он сквозь зубы, прежде чем в его сторону вновь смог начаться ужасный поток оскорблений. — Пытаюсь… думать.       Его голова всё ещё кружилась, а мысли грозились утащить его на дно.       — Позволь мне это сделать, — немедленно ответил Фриц. — А теперь, ты помнишь нож, который ты мне однажды показал? Тот, что спрятан у тебя в сапоге?       Вспоминать было больно, но обрывки образов пришли к нему.       — Думаю, да, — пробормотал он.       Потом он вспомнил, что один из каблуков был обманкой, где прятался тайник, в котором тщательно скрыт вышеупомянутый нож. Он был невероятно горд собой за это.       — Хорошо, если ты сможешь его достать, то я разрежу верёвки.       — Я не помню, как его снять, — это правда, он не смог бы вспомнить, даже если бы от этого зависела его жизнь. И, по иронии судьбы, она зависела.       — Ты показывал мне, как это делать. Просто делай, как я говорю. Поверь мне.       Да, так было намного легче: перестать думать и просто делать вещи. Безоговорочно повиноваться высшему командованию, как поступала его армия. Он позволил Фрицу говорить с собой и делать всё, что ему предлагали, он позволил Фрицу рассказать ему, какой сапог надо схватить (по большому везению он был не на сломанной ноге) и как точно крутить рукой и ногой. Поддельный каблук соскользнул с тонким щелчком, от чего у него начали зудеть дёсны. Нож не был слишком большим, но он знал, что он очень острый, так как таким было всё его оружие. Он сумел обхватить пальцами рукоять и вытащил его из сапога, ожидая дальнейших указаний от Фрица и стараясь не упасть в обморок. Как давно он проснулся? Он не имел малейшего представления, но, должно быть, очень давно. Во все его периоды сознания он напрягался, каждое испытание было сложнее и более болезненным, чем предыдущее, и его организм был на пределе. Это было странно, потому что к этому моменту он уже должен был самостоятельно исцелиться, но вместо этого его состояние только ухудшилось. В этом не было никакого смысла, но в любом случае он должен был отдыхать и не мешать своему выздоровлению.       Фриц внезапно толкнул его в голову, отвлекая от размышлений.       — Ты ещё там? — спросил он. Какой странный выбор слов.       Он слабо кивнул и даже от этого устал. Он очень устал, но не собирался спать. Пока Фриц не окажется в безопасности.       — Пруссия, ты меня слушаешь? — сказал Фриц, его дыхание щекотало ему ухо.       Он слишком устал, чтобы снова кивать, так что он пробормотал что-то невнятное. Конечно, он слушал, Фриц никогда не называл его по имени, если не должен был сказать что-то важное.       — Хорошо. Мне жаль, что приходится просить об этом, но мне нужно, чтобы ты положил нож мне в руку, — Фриц звучал неловко, тёмно-оранжевым.       Его сердце больно ударилось о его грудную клетку.       «О нет…» — подумал он, его тело начало дрожать.       Как чёрт возьми, он должен был это сделать? Ему было тяжело просто держать глаза открытыми, а поднять руку над головой… Но он должен был. Он определённо не мог разрезать путы Фрица. Он медленно вздохнул, попытался собраться с силами, а затем перенёс руку себе на колено. Это было самым тяжёлым, что он делал в своей жизни. Его плечо болело, а руки были как будто из свинца. Фриц снова начал шептать его имя, но он едва его слышал. Его колотящееся сердце посылало ревущие волны, разбивающиеся о берег его разума, серые и синие волны, крутящиеся по краям его зрения, со вкусом сладких яблок и запахом кофе. Он отогнал от себя этот заманчивый мир, что пытался втянуть его в темноту, и поднял руку вверх. Он двигался медленно, — мышцы отказывались работать, — и ему приходилось цепляться за пуговицы или складки на одежде, чтобы дать руке отдохнуть. К тому моменту, как его рука достигла плеча, он задыхался, как будто бежал, а зрение начало мерцать.       Волны становились сильнее, и слова Фрица, оскорбления или похвалы просто исчезали на их фоне и становились ветром, сдуваемым морем. Сначала он не смог найти руку Фрица, и пришлось потянуться, но как только он нащупал чужой рукав, то тут же упрямо за него ухватился. Он должен был найти руку Фрица, следуя по руке, так как не видел её, и поднял руку ещё выше, и так крепко сжал нож, что почувствовал, как тот горячо плачет, врезаясь в его ладонь. Пожалуйста, Господи, не позволь ему уронить нож, потому что во второй раз он ничего из этого не повторит.       Его сила, что удивительно так далеко его завела, начала его подводить. Он так сильно дрожал, что только то, что он вцепился в одежду Фридриха, удерживало его от падения. Не сейчас… Ты не можешь остановиться сейчас… — шептал ему голос; он не мог сказать, был ли это его собственный голос или голос Фрица. Как бы то ни было, это подталкивало его действовать. Он сгруппировал своё тело и подтолкнул себя выше с помощью ног. Внезапно его видение раздробилось, от боли глаза вырвались и разорвались внутри черепа, как два сумасшедших шарика. Хотя он не мог видеть, он всё ещё мог чувствовать и продолжил тянуться вверх, вверх, вверх. Его сломанная нога треснула, как будто в неё только что попала молния, и отдалась болью, когда он почувствовал, как нож выскальзывает из его хватки. Он попытался крепче схватить его, но тот исчез из его руки. Он закричал от разочарования и отрицания, отказываясь верить в то, что мог провалиться сейчас, после всего, что сделал. Он хотел схватить его, но он падал.       Последний спазм имбирной боли разрушил его сознание, а потом он провалился во тьму.

***

      — Как давно это было?       — Три недели, два дня и, возможно, девять или около того часов назад.       — …Ваше Величество, может, Вам следует подумать о… том, чтобы пристроить его куда-нибудь, или что-то в этом роде?       — О? А поконкретней, если желаете?       — Ваше Величество, простите его дерзость. Он молод и…       — Довольно, маршал Кейт. Хотя защита ваших подчинённых вызывает восхищение, его дерзость заставила его высказаться первым.       — Да, Ваше Величество. Я прошу Вас простить мою дерзость, но я думаю, что это просто необходимо сказать. Если генерал Байльшмидт пролежал тут уже три недели и всё ещё не пришёл в себя, то почему мы ещё здесь? Скорее всего, он никогда не проснётся, так почему мы позволяем ему стать обузой?       — Он спас мне жизнь.       — Нет, Ваше Величество, Вы спасли свою жизнь, когда перерезали путы и вылезли из окна. Бог знает, как Вам это удалось, в Вашем-то состоянии. А окно было на втором этаже.       — И я бы ничего этого не сделал, если бы он не дал мне свой нож! Я был в том доме два дня и пробыл бы там ещё дольше, если бы он не узнал, где я.       — Это очень похвальное действие, но он бы тут не лежал, если бы пошёл к поисковому отряду генерала Шверина, когда нашёл Вас. Но он попал в плен и был практически убит, потому что замешкался.       — Он не замешкался. Он не стал звать на помощь по той же причине, что и я. Его схватили прежде, чем он успел это сделать. Вы не можете винить его за это, подумайте головой!       Голоса. Голоса, которые не имели вкуса и запаха, слава богам. Звуки не приносили с собой цвета в его упрямо-тёмные видения, и он ничего не чувствовал. Он слышал, как разговаривает много людей. Один из них был Фридрихом. Он узнал бы этот резкий голос где угодно. Попытавшись сосредоточиться на том, о чём они говорили, он понял, что речь шла о нём.       — Мы отошли от темы. Он должен решить, что теперь с ним делать.       — Ох, Цитен, только не ты!       — Я занимаю тут нейтральную позицию, Шверин. Я просто говорю, что спор насчёт того, что генералу Байльшмидту следовало сделать, ничего не изменит.       — К сожалению, он прав.       — Он никуда не отправится.       — Ваше Величество, будьте благ…       — Нет! Я не собираюсь отправлять его сидеть в бог знает каком забытом месте до конца своей жизни, как будто он какой-то позор.       — Мой король, пожалуйста, выслушайте меня. Я уже видел это раньше. У меня был дед. Хороший, трудолюбивый человек. Но однажды он упал и ударился головой. Он очнулся через пару дней, но уже никогда не был прежним. Этот тусклый пустой взгляд в глазах, как у куклы. Он ничего не делал. Просто сидел и смотрел весь день в окно, не говоря никому ни слова. Он даже не мог надеть собственные сапоги и отказывался есть что-либо, что не подавалось с ежевичным вареньем. Моя мать пыталась заботиться о нём, но он всё слабел и умер через несколько месяцев.       — Как бы то ни было, лейтенант, мой ответ остаётся прежним. Неважно, что происходило с Гилбертом. Если он очнётся и захочет смотреть весь день из окна, то я удостоверюсь, что у него будет удобное кресло. Если он не сможет надеть обувь, то я сделаю это за него. Если он не захочет ничего есть, кроме варенья, — ежевичного или какого-либо другого, — тогда погреба будут ломиться от него. Он может быть слабоумным идиотом до конца своих дней, но он останется здесь!       Это был удар грома, после которого повисло молчание. Слыша, как Фриц отстаивал его, он почувствовал, как в горле спёрло дыхание. Этот голос, что швырял в него обвинения, как камни, теперь был его покровителем и защитником. Опять люди считали его бесполезным, но не Фриц. Его чувства возвращались к нему: он лежал в постели, пахнувшей свежими простынями, в воздухе стоял запах древесины, а Фриц был где-то рядом.       — Ваше Величество, я…       — Бог ты мой! Ваше Величество, его рука только что дёрнулась. Клянусь, это…       — Да, я вижу! Ну и чего вы все стоите? Найдите доктора Цанера немедленно!       Послышался стук шагов, а затем всё затихло. Один человек подошёл и стал у его постели, тёплые руки коснулись его собственных.       — Гилберт? — спросил Фриц, его голос был едва громче шёпота. — Ты меня слышишь? Прошу, тебе ничего не надо говорить. Просто сожми мою руку или… Да, вот так!       Послышался смех от дикого облегчения, как если бы человек, которого ведут на виселицу, узнал, что помилован в последнюю минуту.       Его веки были слишком тяжёлыми, чтобы их разлепить, так что он просто снова сжал руку. Это одно движение, казалось, развязало что-то внутри его короля, и, прежде чем он успел понять, он оказался в крепких объятиях, а Фриц шептал слова, которые, как он думал, никогда не услышит:       — Храбрый… Решительный… Честный… Стойкий… Удивительный…       Крошечная часть его задумалась о том, какой бы вкус был у этих слов. Они были бальзамом, успокаивающим те раны, что оставил Фриц. Он не был неудачником, он не был бесполезным. Он спас жизнь Фрица, и это всё, что имело значение. Он снова сжал его руку, заставив Фрица замолчать, и наконец сумел открыть глаза. Прижатый к плечу, единственное, что он увидел, это тёмно-синяя униформа. Но даже это было слишком ярким для него.       — Хочу варенья, — прокаркал он, его голос был хриплым от долгого молчания. Не в силах остановить себя, он улыбнулся.       На мгновение он почувствовал, как Фриц замер в ужасе. Потом смех загрохотал в его груди, когда Фриц понял, что Пруссия на самом деле подслушал их разговор.       — Хорошо, liebling, я принесу тебе варенье.       Рука нежно поглаживала его затылок, лениво играя с прядями волос.       — Не ежевичное, — сказал он, приглушая кашель. — Ненавижу это дерьмо.       — Не ежевичное, — согласился Фриц, обнимая его крепче. — Я люблю тебя. Ты ведь знаешь.       Он хотел засмеяться, но это требовало слишком много энергии.       — Я тоже тебя люблю, — пробормотал он и закрыл глаза, позволяя себе погрузиться в сон под голос Фрица и в объятьях двух тёплых поддерживающих его рук.