Dip Your Feather Wisely

      Снова ночь. Всё тот же холод, что пробирался по дому последние две ночи, просачивался сквозь половицы, заставляя Фридриха дрожать. Ему не было холодно, но холод щекотал его открытую шею и обескровленные руки. Он сжимал и разжимал пальцы и вздрагивал, когда верёвки, обвивавшие его руки над головой, болезненно впивались в его разодранные и кровоточащие запястья. Он уже понял, что пытаться высвободить руки из верёвок абсолютно бесполезно.       Снизу раздался резкий смех, отчего Фридрих начал нервничать. До сих пор его посетители не были жестоки к нему, они давали ему пищу и даже разговаривали с ним, но ему неоднократно угрожали, что если он попытается сбежать, то будет наказан. Он немного сомневался в этом, так как знал, что Мария Терезия хочет, чтобы он был жив и невредим. Если бы разнеслась новость о том, что австрийцы нанесли вред члену королевской семьи, независимо от того, был ли этот член врагом или нет, это разозлило бы все остальные дворы Европы и лишило бы Австрию союзников. Однако они могли пойти на всё, что угодно. К тому же они были венграми. Они убили практически всех его жандармов, когда драгуны сбежали.       — Чёрт! — выругался он, снова проверяя седельные сумки и стараясь быть как можно более осторожным.       Он прошептал свой комментарий так, что только Пруссия мог его слышать. Через мгновение его страна подъехала к нему сбоку.       — Что такое? — понизив голос, спросил он.       Его раздражение росло, но он держал себя в узде.       — Я что-то забыл в деревне. Нужно вернуться и забрать.       Гилберт медленно покачал головой.       — Мы не можем вернуться назад. Отправь адъютанта.       — Нет, это слишком важно, — он вздохнул, когда Гилберт бросил на него вопросительный взгляд. — Это те походные планы, которые мы с тобой собирались закончить. Если они попадут не в те руки, то австрийцы узнают, где находится армия и куда мы собираемся пойти.       Гилберт прикусил губу, размышляя над этой проблемой.       — Я знаю, как они выглядят, — после долгой паузы сказал он. — Я пойду за ними, — он увидел взгляд Фридриха и продолжил: — Никто не удивится тому, что я вернулся, и я уверен, что радушный хозяин с радостью поможет без лишнего шума, — при этих словах на его лице проскользнула улыбка.       Фридриху не нравилась эта идея, но он знал, что Гилберт сможет о себе позаботиться.       — Поторопись, — пробормотал он. Учитывая всех этих венгерских бандитов вокруг, было опасно долго находиться одному.       Солдат широко улыбнулся ему.       — Я вернусь даже раньше, чем ты начнёшь по мне скучать, — пообещал он, подмигнув, и, развернув лошадь, понёсся обратно по тому же пути, по которому они пришли.       Это был последний раз, когда Фридрих его видел.       Он всё ещё помнил эту улыбку и смелые речи Пруссии, словно тот жил в мире, где его не могла постигнуть неудача. Слишком «некруто», чтобы быть правдой, как сказал бы Гилберт. В некотором смысле Фридрих был рад, что Гилберта с ним не было, когда они попали в засаду. В каком-то смысле это было даже иронично: он беспокоился о том, что на Гилберта нападут венгерские гусары, в то время как на самом деле целью был он. По крайней мере, Гилберт был в безопасности и невредим. Но насколько долго? Он знал, что его похитители по меньшей мере хотят за него выкуп, но они также могли заставить его издать распоряжение о выводе его армии. Он был королём, и никто в Пруссии не мог противиться его приказу. И он мог поставить свою страну на колени, если бы захотел. От этой мысли ему стало плохо.       Фридрих сглотнул и посмотрел в окно. Луны даже не было видно. Последние пару дней было ужасно пасмурно, и погода лишь изредка прояснялась. Это было совершенно непохоже на тот день, когда солнце беспощадно жарило их.       На жаре запах крови и пороха вызывал тошноту. Вокруг него ревели крики лошадей и людей, треск стрельбы. Над рукопашной схваткой раздался голос: «Не трогайте короля! Убейте остальных, но если вы сильно раните его, то я вас выпотрошу!»       Он вытащил меч и замахнулся, будто бы бросая вызов любому, кто рискнёт к нему приблизиться. Он осмотрелся в поисках какого-нибудь пути отхода, но сцепившиеся друг с другом венгры и пруссаки делали это невозможным. Внезапно рядом с ним появился его адъютант.       — Ваше Величество, Вы должны уходить! Наши жизни ничего не значат, но если Вы попадёте в плен… — его фраза потонула в бульканье, когда пуля пробила его грудь и опрокинула на землю с коня.       Фридрих ударил мечом, скользнув им под рукой венгерского гусара и впившись им в его бок. Он выдернул его и парировал удар справа, пытаясь держать лошадь под контролем. Она хотела сорваться с места, и если бы так произошло, то они оба попали бы прямо под перекрёстный огонь и погибли. Рядом с ним было только два жандарма, остальные сражались, а большая часть драгунов умчалась во весь опор. Он выругался и крепче сжал меч. На него бросилась группа гусаров, и его жандармы встретили большую их часть, но двое смогли проскочить и возникли прямо перед ним.       Он быстро вытащил пистолет и выстрелил, попав одному в грудь, а затем сделал обманный манёвр, чтобы отвлечь второго атакующего. На несколько напряжённых мгновений их мечи соприкасались, никто не имел преимущества над другим, и затем ему удалось глубоко ранить гусара в бок. Не слишком серьёзно, и он собрался снова ударить, как вдруг его лошадь заржала и повалилась на землю, пронзённая меткой пулей. Король с силой, прошедшей вибрацией сквозь зубы, упал на землю и выронил меч. На секунду он не видел ничего, кроме голубого неба и окружающих его холмов долины Варты, а затем его окружили гусары.       — Теперь Вы наш пленник, Ваше Величество, — ухмыльнулся один из них. По крайней мере, Фридрих думал, что он именно это сказал. Этот человек говорил по-немецки даже хуже, чем он сам.       Он старался сохранять спокойное выражение лица, хотя почти не верил, что это было реально.       — К сожалению, — ровным голосом ответил он. Звуки битвы вокруг него начали исчезать.       — Для Вас — возможно, — ответил венгр, перейдя на французский. — А теперь поднимайтесь. Нам нужно доставить Вас в нужное место.       Интересно, чей дом они захватили? Он был слишком хорошо обставленным, чтобы быть случайной хижиной или форпостом, созданным с единственной целью: держать его здесь пленником. Кого-то выгнали из дома, чтобы венгры могли им воспользоваться. Он снова вздохнул и задался вопросом, как ему отсюда сбежать, пусть даже прямо сейчас такой возможности у него и не было. Спуск по лестнице сразу исключался, так как там были все его похитители, а окно — на втором этаже. Пока не появится какая-то возможность спуститься по стене дома, единственное, что он смог бы сделать, — это выползти из окна, упасть и сломать ногу. Ох, какая бы это была прекрасная шутка: изобретательно освободить себя для того, чтобы сбежать по ближайшему пути и покалечиться. Он представил себя, лежащего посреди этого милого сада перед домом и неспособного куда-либо пойти из-за своей глупости. Венграм даже не пришлось бы организовывать поисковую операцию. Им нужно было бы просто выйти на улицу.       Он фыркнул. Нет уж, спасибо, он предпочёл остаться здесь.       Раздался очередной приступ смеха, проползший через пол и прерываемый аплодисментами. Похоже на то, как пруссаки играли в свои игры с выпивкой. Чёрт возьми, возможно, именно этим они и занимались. Если бы верёвки были завязаны послабее, он бы смог выбраться и сбежать, пока венгры напивались вусмерть. Но всё это было сказочной бессмыслицей. Не было никакого удобного способа для побега, не было верёвок, что остались свободными или связанными, не было ключа, который кто-то забыл забрать. Никакого ножа или острого предмета, удобно оставленного в пределах досягаемости. Это был реальный мир, и он не выберется, если его кто-то не освободит.       Фридрих вздохнул и опёрся спиной об стену, а затем зашипел от боли, когда верёвки впились в плоть. Боже, как было больно. Ему не стоило сопротивляться и тянуть их до тех пор, пока мог, а теперь на его запястьях едва ли осталась кожа. Он прикусил щёку и заставил боль в его сознании заткнуться. Он имел дело и с большей болью, чем эта. Он подтянул к себе ноги, чтобы согреться, и постарался не думать о том, как холодало. Он надеялся, что венгры останутся в доме на ночь, потому как знал, что чем дольше он остаётся на одном месте, тем легче будет его найти.       Теперь, когда он задумался об этом, ему стало интересно, что сейчас планировали делать остальные. Без сомнения, Гилберт и Шверин пришли в ярость и доводили себя беспокойством. Они всегда были озабочены его безопасностью, и он знал, что Гилберту тяжелее всего, потому как он оставил своего короля прямо перед тем, как был нужен ему больше всего. Цитен будет обыскивать местность, переворачивая каждый дом, хижину или камень, ища своего короля, и к чёрту остальных жителей. У Леопольда было достаточно разума, чтобы наблюдать за австрийцами, так что они не могли внезапно атаковать их, а Винтерфельдт и Старый Дессауэр единственные являли собой голоса разума. Он надеялся, что Генри хорошо воспримет новости, так как теперь он руководил всей армией.       Он сделал глубокий вдох и выпустил его, пытаясь успокоить своё бешено бьющееся сердце. Всякий раз, когда он думал о своих друзьях и армии, во рту становилось сухо, а в животе завязывался неприятный узел. Как прекрасно было бы австрийцам повернуться и разгромить пруссаков, пока их король исчез! У них были причины сделать это, и Фридрих не мог придумать никакого разумного аргумента против. Из того, что ему было известно, это уже произошло, а держали его тут, потому что его враги игрались с ним. Чёрт их знает, этих венгров.       Из мыслей его вывел шум. Он напряжённо сел, оглядываясь. Шум исходил не снизу, с лестницы, а откуда-то из комнаты. Возможно, в первый раз с того момента, как Фридрих сюда попал, облака были достаточно редкими, чтобы позволить лунному свету проникать сквозь окно. Он освещал часть комнаты, и Фридрих совершенно ничего не видел. Снова раздался звук, как будто кто-то царапался, и исходил постукивающий звук от… окна? Как только он посмотрел на окно, в нём появилась тёмная тень и закрыла большую часть лунного света, заставляя его сердце подпрыгивать к горлу. Секундой позже одна из створок распахнулась, и фигура частично наклонилась, а её голова поворачивалась из стороны в сторону. Глаза Фридриха расширились, потому как даже при слабом освещении он всё ещё мог узнать эти серебристые волосы и неестественно бледную кожу.       — Гилберт? — прошептал он, с трудом веря своим глазам.       Голова дёрнулась в его сторону.       — Фриц? — да, это был Гилберт, это голос ни с чем нельзя было спутать. — Ох, слава богам, ты здесь!       Он попытался открыть вторую створку и выругался, когда та застряла.       — Как ты меня нашёл? — спросил Фридрих, не в силах промолчать. Вид Гилберта, который появился практически из ниоткуда, отправил его надежды в полёт. Должно быть, остальная армия где-то поблизости. Гилберт никогда не рисковал вдали от неё.       Гилберт снова толкнул окно, а затем потянулся к задвижке.       — Это было непросто, потому что половина чёртовой армии искала тебя два дня, — окно наконец распахнулось. — Я практически проехал мимо, но, так сказать, меня остановили какие-то подозрения. Погоди секунду, я…       Выстрел снизу прервал его. Фридрих увидел, как что-то тёмное и жидкое взлетело в воздух.       — Сукин сын, — прорычал Пруссия и выдернул свой пистолет, выстрелив в ответ.       Треск пистолета заставил его подпрыгнуть.       — Прекрасно, теперь вся округа знает, что ты здесь! — сказал Фридрих, его сердце упало так же быстро, как и поднялось.       — Ничего не могу с этим поделать, — ответил Гилберт и попытался соскользнуть в комнату, но раздались ещё два выстрела, один за другим.       Он увидел, как Гилберт резко дёрнулся и прижал руку к ноге, а затем она внезапно подогнулась под ним, как будто больше не могла выдерживать его вес. Он врезался в подоконник, прежде чем рухнул вниз, оставив окно открытым и пустым. Фридрих только удивлённо моргнул, сначала не заметив, что Гилберт только что выпал из окна второго этажа.       Его оцепенение длилось недолго. Очень скоро раздались ещё крики и звуки стрельбы, а затем высокий плачущий вопль. Кто-то выругался, и он услышал звон мечей с последовавшим за этим криком, а затем громкий треск прорезал воздух. Он вздрогнул, узнав этот звук из детства. В одно мгновение снаружи всё стихло, и он услышал, как кто-то мчится по лестнице. Через мгновение дверь в его комнату распахнулась и свет проник в комнату. Гусар, что появился, тут же посмотрел на него и облегчённо сгорбился, когда увидел, что их пленник всё ещё связан. Человек вскоре заметил открытое окно, пересёк комнату и уже собрался закрыть створки, как замер и высунулся из окна.       — Что, чёрт возьми, вы делаете? — закричал он на того, кто был снизу.       — А на что похоже? — раздалось в ответ, и Фридрих услышал ещё больше звуков ломающихся костей.       — Прекратите сейчас же! — взревел гусар. — Или, богом клянусь, я спущусь и выбью из вас дерьмо!       — Это просто его рука…       — Не имеет значения! — закричал гусар и с такой силой захлопнул окно, что створки чудом не сломались.       Он поставил свечу на стол, так что мог закрыть защёлки верёвкой, что принёс с собой, и побежал назад, бормоча себе под нос. Дверь захлопнулась, и вскоре его шаги затихли. Он оставил свечу.       Что они делали с Гилбертом? Фридрих почувствовал, что дрожит, и попытался уверить себя, что это было из-за холода. Температура его тела, казалось, упала за последние минуты, но ему всё равно почему. Это была комната. И всё. Он услышал то, как дверь внизу с грохотом распахнулась (что за чёрт был с этим распахиванием дверей? Венгры что, не знали, как пользоваться дверными ручками?), и злую ругань — пол заглушал всё сказанное. До него донёсся голос гусара, который он уже слышал, кричащий таким тоном, что пруссаки бы ему обзавидовались, а затем на лестнице раздались шаги. Голоса стали яснее.       — А я говорю, что мы просто убьём этого ублюдка — и дело с концом!       — Абсолютно нет! Посмотри на его одежду, идиот! Перчатки, мундир, медали, он чёртов офицер! Ставлю свой меч, что он ещё и генерал. Посмотри на его мундир! Подумай, если у нас будет и король и высокопоставленный генерал, то тогда пруссаки немедленно примут наши условия.       — Ты с ума сошёл, Гааль? Вспомни, что он сделал с Эрдейи, Тамашем и Сабо! Один бог знает, сможет ли Сабо когда-нибудь ходить. Ты просто проигнорируешь это?       — Конечно нет, но он более полезен живым.       — Он опасен!       — Обрати внимание на его голову. Ты думаешь, он сможет что-нибудь сделать с ударом, который ему нанёс Йожа? Я удивлён, что его не убили. Он не придёт в себя.       — Тогда он будет бесполезен для пр…       Голоса раздавались прямо за дверью, и она распахнулась, являя четырёх гусар, несущих очень знакомое тело. Они протянули его и небрежно бросили на пол, где он приземлился с бескостным глухим звуком. Его волосы и одежда были покрыты кровью. Он не шевелился. Гусары совершенно проигнорировали Фридриха, склонившись над Гилбертом, будто ожидали, что он внезапно вскочит и нападёт на них.       — Не стоит ли нам хотя бы связать его? — наконец спросил один из гусаров.       Главный закатил глаза, но всё равно покопался рукой в кармане.       — Ох, ладно, я не буду тратить на него верёвку.       Он вытащил носовой платок и опустился на колени, схватил руки Гилберта, — одна из них была покрыта кровью, — и связал запястья двумя крепкими узлами.       — Вот, даже если он придёт в себя, в чём я сомневаюсь, он никуда не денется, — он поднялся на ноги и повернулся, насмешливо салютовав Фридриху. — Надеюсь, он составит Вам хорошую компанию, Ваше Величество, — сказал он и ушёл, заливаясь вместе со своими товарищами смехом.       — Катитесь к чёрту, — прорычал Фридрих, но он не был уверен, что они его слышали.       Дверь захлопнулась? и их шаги смолкли внизу. Через мгновение он повернулся к неподвижному телу, которое так привычно бросили на пол.       — Гилберт? — спросил он, пытаясь сохранять свой голос спокойным на случай, если венгры подслушивали.       Он не получил ответа. Гилберт был пугающе неподвижным. Даже пока Фридрих смотрел, толстая лужа крови набегала у него под головой. Комната была такой тихой, что он мог слышать, как капли падали на пол. Лужа расползалась по полу, как какая-то армия, ползя вперёд и требуя себе всё больше территорий.       — Гилберт, — снова позвал он. Его страх увеличивался с каждой секундой.       Он попытался рассмотреть, куда ранили Гилберта, но его страна лежала на боку спиной к нему, так что он не мог ничего увидеть. Король чувствовал, как его дыхание становится всё более сбивчивым, и попытался держать его под контролем. Он чувствовал запах крови в воздухе, густой и приторный. Крови было так много. Что если Гилберт был…       Он оборвал эту мысль прежде, чем она смогла начаться. Нет, он не мог так сейчас думать. Гилберт проходил и через более худшие ситуации, как и он. Он поправлялся после худших ранений и смеялся над этим, говоря, что слишком велик, чтобы его могли повалить такие вещи. Фридрих не мог начать сомневаться в своей стране сейчас, особенно после того, как видел его всего три минуты.       — Гилберт, ради всего святого, ты мне ответишь? — прошипел он. Сдержанность начала его подводить.       Он даже не мог сказать, дышит ли Гилберт. Он уставился на кровь на полу в оцепенении, наблюдая, как она так медленно распространяется, высасывая жизнь из Гилберта. С каким-то толчком он понял, что Гилберт всё ещё истекал кровью, а мертвецы так не делают.       В мгновение ока его надежды вновь ожили, и он подался вперёд, не обращая внимания на пылающие запястья. Потребовалось несколько секунд, но он наконец смог определить, что Пруссия всё ещё дышит. Хорошо. Но был ли он достаточно в сознании, чтобы слышать его?       — Пруссия, — прошептал он, одновременно пытаясь говорить громко и мягко. Гилберт всегда отвечал, когда его звали по названию страны.       За исключением этого раза. На этот раз он был неподвижен, как статуя.       Но Фридрих был не из тех, кто легко сдаётся.       — Пруссия… Пруссия, — повторил он, сжав руки.       Ему нужно было поднять Пруссию. План формировался в голове, безумный, но первый, какой у него появился за эти дни. Он без сомнения знал, что у Пруссии всё ещё с собой где-то было оружие, как обычно. Даже хотя венгры обыскали его, они бы никогда не додумались искать тайник в каблуке его сапога, в котором был спрятан один из бесчисленных ножей. Он мог использовать его, чтобы освободиться. Да, если бы Пруссия мог подобраться поближе, чтобы использовать его.       — Гилберт, проснись, — приказал он, думая о том, мог ли Гилберт его слышать.       Он внимательно смотрел и слушал так сосредоточенно, что тут же заметил, когда что-то изменилось. Дыхание Гилберта стало более частым, более осознанным. Ох, он был в сознании, замечательно. Фридрих почувствовал очередной приступ дрожи, пришедший как от нарастающего холода, так и от тревоги в его груди. Неужели Гилберт не знал об опасности, которой они оба подвергались? Почему он не поднимался?       — Чёрт возьми, парень. Проснись! — огрызнулся он, у него кончалось терпение.       Он увидел, как Гилберт пошевелился, просто дёрнувшись. Затем до него донёсся звук, такой мягкий и слабый, что поначалу он не услышал его. Это было жалкое, робкое хныканье. Он почувствовал, как его дыхание остановилось.       «Гилберт…» — подумал он, не в силах поверить, что этот болезненный шум только пришёл от его дорогой страны. Должно быть, ему действительно было больно. На мгновение он почувствовал муки совести, но затем зло прогнал их. Раненый или нет, слабый или нет, он должен был заставить Гилберта двигаться. Внезапно ему в голову пришла идея, и от этого ему стало плохо. Это было ужасно, неправильно, но это бы сработало. Он не хотел делать этого. Но должен был. Он глубоко вздохнул, попытался собрать всё свое мужество и прогнать прочь страхи. Он надел маску, как делал большую часть своей жизни.       «Гилберт, пожалуйста, прости меня», — подумал он, отпуская своё дыхание дрожащим вздохом.       Он сделал ещё один вздох.       — Тьфу! — выплюнул он, стараясь влить в свой голос столько яда, сколько было возможно. — Ты бесполезен.       Эффект был полным и неожиданным. Фридрих увидел, как Пруссия снова зашевелился, толкнулся всем телом, что принесло очередное громкое хныканье. Он смотрел на то, как Гилберт слегка свернулся, будто бы пытаясь спрятаться от слов. Кусочек его сердца заморозился и болезненно разорвался в его груди.       — Посмотри на себя, лежишь тут, как тряпка, — решительно продолжил он.       «Это единственный способ, это единственный способ», — снова и снова повторял он себе, как мантру.       — Ты такой лицемер. Лжец, — он выплюнул слова так, будто они были ядом, разъедающим его рот и внутренности. Он пошёл на убийство. — «Мой король, я буду вас защищать», — говорил ты, но время пришло, оказалось, что ты врал. Бесполезный.       Да, разыгрывай карту вины, это всегда хорошо работало. Стон расколол воздух, пугающе громко после шёпота.       — Тише! Они услышат тебя! — сказал Фридрих, молясь, чтобы те, кто внизу, не обратили на них внимания. В его голову пришла ещё одна мысль, словно ждала своего часа: — Стоило догадаться, что ты будешь обузой. Не понимаю, почему я всё ещё вожусь с тобой.       Что это была за ложь! В конце концов, Гилберт был единственным, кто нашёл его. Он порылся в голове в поисках больших оскорблений, больших ненавистных слов. Их трудно было сказать, но они работали.       Он подумал о своём отце.       Его кровь тут же остыла. Боже, неудивительно, что эти оскорбления так легко к нему пришли на ум. Год за годом он хранил их у себя в голове, буквально все бесчисленные оскорбления, которые когда-либо врезались в его сердце. Он точно знал, что говорить.       — Ты мне отвратителен, — сказал он, его голос был настолько наполнен отвращением, что он даже удивился. — Трус.       Он облизал сухие губы, желая каким-то образом успокоить своё колотящееся сердце, из-за которого ему было так плохо. Приступ дрожи прошёл по телу Гилберта, только усиливая его чувство вины.       «Гилберт, просто поднимись. Поднимись, и тогда я смогу остановиться.»       — Притворяешься, что спишь. Ты даже не пытаешься, — у него больше не находилось слов, так как большинство их были просто повторением предыдущих. Что значило больше всего для Гилберта? И он снова вспомнил своего отца, непрошенного нарушителя в его мыслях. — Называешь себя солдатом. Ты позоришь это звание.       Наконец он увидел, как Гилберт задвигался активнее, это были настоящие целенаправленные движения, а не те вынужденные подёргивания, что раньше. Да, наконец он приходил в себя! Фридрих взволнованно наблюдал за тем, как Гилберт немного повернул голову, словно пытаясь получше разглядеть комнату. Но он был слишком медлительным. А время здесь имело первостепенное значение, и, даже если Фридрих ненавидел это делать, он всё ещё должен был увеличить шанс на побег. Явное разочарование и чувство вины из-за всей ситуации захлестнули его, а зрение Фрица заколебалось и раскололось. Почему он плакал? Инстинктивно он дёрнулся, чтобы протереть глаза, и резкая вспышка боли в запястьях принесла ещё больше слёз.       «Прекрати! Прекрати это сейчас же!» — кричала часть его с отвращением к тому, как легко он разваливался на части.       Другая часть смотрела на его предыдущие оскорбления критическим, неодобрительным взглядом: «Ох, хорошая работа, ворчать на него, когда он в таком состоянии. Тебе не кажется, что ему уже достаточно больно? Ты действительно должен был говорить всё это? Взгляни на него, ему трудно просто очнуться, и ему не нужно, чтобы ты делал всё ещё хуже!»       Он с трудом откинул от себя обе мысли.       — Ну да, давай просто лежать. Позволь какому-то маленькому удару по голове остановить тебя.       Он проглотил комок в горле и подумал, что его план был просто глупым. Возможно, он слишком верил в Гилберта, в конце концов он мог ошибаться… Нет.       — Неважно, что наши жизни под угрозой.       Если бы знание того, что его король под угрозой, не подняло его, то тогда бы ничего уже не смогло этого сделать.       Гилберт поднял голову, на самом деле поднял ненамного. Затем он попытался встать. Но, едва он двинулся, его тело пронзил спазм, и резкий вздох боли наполнил всё пространство комнаты. Неожиданно Гилберт обмяк, без сомнения, снова потеряв сознание. Фридрих уставился на него, ошеломлённый увиденным. Он попытался подняться, Гилберт попытался подняться и не смог.       — Ну же, Гилберт, ты можешь сделать это. Просто ползи сюда, — никакого ответа. — Идиот! — снова прорычал он и получил тот же ответ. — Вот что ты — идиот! Ничего не стоящий, не заслуживающий быть страной.       Его глаза горели, и он выдавал больше оскорблений, чем думал до этого, а некоторые придумывал прямо на ходу.       — Теперь… — прервал его слабый голос Гилберта. — Нет нужды… в оскорблениях.       Он казался таким слабым и напряжённым, что чувство вины Фридриха на мгновение набросилось на него в полную силу.       Он печально покачал головой.       — Мне жаль, Гилберт, — сказал он, подразумевая каждое слово. — Это единственное, на что ты отвечал.       И если бы был другой путь, то я бы им воспользовался.       Гилберт вздохнул и не ответил. Человек затих так надолго, что Фридрих задумался над тем, что он делал, а потом увидел, как тот двигает руками, подтягивая их к себе. Он наблюдал, затаив дыхание, едва ли осмеливаясь позволить своим надеждам слишком высоко вознестись. Мог ли Гилберт развязать себя? Он понятия не имел, что творилось в голове Гилберта, но всё равно доверял ему. Воздух наполнило очередное хныканье, и Гилберт снова обмяк. Нет, никак нельзя, он слишком легко потерял сознание. Фридрих едва сделал паузу, чтобы подумать, прежде чем говорить, повторяя все самые ненавистные вещи, которые он когда-либо слышал, и бросая их в человека, которого любил. Его голос терял часть своей ярости, а слёзы теперь свободно стекали, катясь по шее и впитываясь в воротник. Ох, как он ненавидел это! Эту беспомощность, эти слова и оскорбления, которые он должен был бросить, словно пытался подражать своему отцу. Он был на середине фразы, когда заметил, что Гилберт шевелится, и мгновенно закрыл рот. Гилберт не должен был всё это слышать, когда делал то, чего Фридрих от него хотел.       К счастью, Гилберт на этот раз не потерял сознание, и Фридрих мог сказать, чтобы он попытался освободиться, используя зубы. Минуты тянулись, медленно и мучительно, пока Фридрих пытался прислушаться к звукам внизу. Они, казалось, стали тише. Медленно, так медленно — он увидел, как один из узлов, над которыми работал Гилберт, распался. Тут же страна принялась за второй, и вскоре и он был развязан.       — Хорошо, Гилберт, хорошо! — прошептал Фридрих, его голос был едва слышен.       Пруссия, похоже, его не слышал.       Что теперь? Фридрих, задумавшись, прикусил губу. Конечно, ему нужно было, чтобы Пруссия добрался до него, но как, чёрт возьми, он должен был это сделать, — вот это была проблема. Он услышал два громких глубоких вдоха. Гилберт удивил его, внезапно перевернувшись на спину и шлёпнувшись по луже крови. Передняя часть его мундира тоже была в крови, а один из рукавов разорван, и затем он заметил, что на всей его одежде были следы подошвы, как если бы его топтали. Затем Гилберт повернулся, чтобы посмотреть на него, и Фридрих увидел, что половина его лица залита кровью. Но тем, что действительно шокировало его, был взгляд пустых глаз, которые смотрели, но ничего не видели. Однако эти глаза остановились на нём, и Фридрих знал, что Гилберт по крайней мере частично осознавал, что случилось.       — Гилберт? — тихо спросил он.       Он увидел смятение в этих багровых глазах, и Гилберт немного нахмурился, будто перед ним встала сложная задача. Он медленно моргнул. Точно внезапно потеряв интерес, Гилберт отвернулся и поднял левую руку на свет, чтобы осмотреть её. Он увидел кровь, кровь и… кость. Кости в его руке прорвались сквозь кожу и торчали, как щепки, скрученные и искорёженные.       — Боже… — услышал сам себя Фридрих, хотя это было смешно. Богу не было места в этой адской дыре.       Он увидел, как Пруссия медленно положил свою руку на место. Со сломанной рукой или нет, он всё ещё должен был двигаться.       — Пруссия, — сказал он, заставляя Гилберта посмотреть на него. — Послушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты сюда добрался.       Он тихонько постучал сапогом рядом с собой, надеясь, что это не привлечёт людей внизу. На этот раз он увидел, как лицо Гилберта наполнилось страхом и трепетом. У него ничего этого не было.       — Пожалуйста, Гилберт. Я знаю, что будет тяжело, — сказал он, наконец сдаваясь и умоляя. — Но это единственный способ выбраться отсюда. Если мы не освободимся, то наши похитители либо будут требовать за нас выкуп, либо убьют нас.       Он увидел эту возможность и схватился за неё. Он убедился, что глаза Гилберта смотрели на него, продолжив:       — Они убьют нас, Гилберт. Они убьют меня.       Ну, это не была совсем уж правда, но если бы это заставило Пруссию до него добраться, то он бы повторял это всю ночь, если бы это потребовалось.       В этих глазах вспыхнуло неповиновение, настолько знакомое и приветствуемое, что Фридрих хотел рассмеяться от облегчения. Из Пруссии вырвался вздох, и через несколько секунд он начал использовать свою здоровую руку, чтобы ухватиться за окровавленный пол, а затем подтянул ногу вверх. Фридрих задумался, что тот делает, как Пруссия использовал руку и ногу, чтобы протолкнуть себя по полу.       «Да! Да, да!» — широко улыбнулся Фридрих, наблюдая за тем, как Пруссия пробирается к нему дюйм за дюймом, останавливаясь всего на мгновения, чтобы отдохнуть, прежде чем протолкнуться дальше.       Это было невероятно — эта выносливость и решительность. Вот почему Фридрих любил его: он просто никогда не сдавался. Но затем случилось несчастье. Пруссия не мог видеть, куда он движется, и поэтому случайно ударился головой о сапог Фридриха. Солдат забился в агонии, приглушённый хрип выскользнул из его горла, словно тот хотел закричать, а его глаза закатились.       — Нет. Нет, Гилберт, поднимайся. Поднимайся! — он толкнул Гилберта в спину, осторожно избегая голову.       Гилберт просто развалился мягким бесформенным мешком, как и раньше.       Он не мог в это поверить. Неужели его шанс на свободу только что маячил перед его лицом, чтобы его вот так вот жестоко отобрали? Что-то в нём сломалось, и он снова начал говорить, повторяя почти все ненавистные вещи, которые когда-либо слышал от своего отца, и направляя их на неподвижную фигуру у его ног. Гилберт просто не отвечал, даже на те слова, которые должны были жалить больнее всего. Что если он каким-то образом убился? Он только что ударился головой, но у него уже была там рана… Мысль о том, что Гилберт мёртв, врезалась в его сердце, как нож, глубоко вкручивающийся в рану. В ушах звенело так громко, что он не слышал собственных слов, но знал, что его губы двигались, и он должен был говорить всё, что приходит ему на ум. Он просто должен был продолжать говорить, надеясь, что какое-нибудь божество в мире будет достаточно милосердным, чтобы показать ему, что он был неправ. Снова.       — Никогда, — вдруг прохрипел Гилберт. Его глаза были полуприкрыты ресницами, но в них вернулся огонь. — Никогда не оставлю тебя умирать.       Он едва верил своим ушам, но это было правдой.       — Гилберт? Ох, господи, я думал… Неважно, что я думал, — чувствам здесь не было места. Единственно важная вещь — долг и побег. — У нас мало времени. Можешь встать?       Гилберт попытался, благослови его, он попытался, но его здоровая рука могла приподнять его всего на несколько дюймов над полом. Фридрих смилостивился и подтолкнул свои ноги под его тело, поддерживая его. Это было трудно и неуклюже, но ему удалось придать Гилберту сидячее положение. Он обхватил ногами Гилберта и подтянул ближе к себе, пока не почувствовал его спину напротив своей груди. Он не обратил внимания на тёплую влагу, что начала просачиваться сквозь его одежду.       — Гилберт… — сказал он, почувствовав, что его страна снова начинает обмякать. — Гилберт…       — Подожди, — запыхавшись, тут же сказал Гилберт. — Пытаюсь… думать.       — Позволь мне это сделать, — ответил Фридрих. Гилберт просто должен был делать то, что он говорил. По крайней мере, это работало достаточно хорошо. — А теперь, ты помнишь нож, который ты мне однажды показал? Тот, что спрятан в твоём сапоге?       — Думаю, да, — пробормотал он.       — Хорошо, если ты сможешь его достать, то я разрежу верёвки.       Это всё, что сейчас имело значение. Пруссии просто нужно было достать нож.       — Я не помню, как его снять.       Это не имело значения.       — Ты показывал мне, как это делать. Просто делай, как я говорю. Поверь мне.       Пруссия после этого молчал, но делал то, что ему говорили. Фридрих помнил инструкции так хорошо, словно их только что прочитали. Он вспомнил, в каком сапоге был спрятан нож, вспомнил, как Пруссия показывал, как нужно двинуть каблук, чтобы он отошёл. Щелчок каблука был самым славным звуком, который он когда-либо слышал. Гилберт был совершенно неподвижен, но его дыхание всё ещё было слишком частым для отключки. Он осторожно подтолкнул его головой.       — Ты ещё там? — голова Гилберта немного двинулась, но он не был уверен, сделал это Гилберт или нет. — Пруссия, ты меня слушаешь?       Раздался тихий шёпот. Фридрих сглотнул, ненавидя себя за то, что он собирался заставить его сделать.       — Хорошо. Мне жаль, что мне приходится просить тебя об этом, но нужно, чтобы ты положил нож в мою руку.       Это был единственный раз, когда он позволил себе усомниться. Гилберт потратил уже много сил, чтобы добраться до него, так мог ли он сделать это сейчас для него? Он не услышал ответа, а Гилберт просто положил руку на его колено. Фридрих слышал, как он задыхается маленькими криками боли.       — Ну же, любимый, ты можешь это сделать, — прошептал он.       Он больше не мог оскорблять его, это было бы слишком неправильно. Он увидел нож в руке Гилберта, настолько блестяще отполированный, что тот отражал огонь в его глазах. Это серебро металла было его спасением, и он не мог оторвать от него глаз, словно голодный нищий, увидевший тарелку еды. Он слышал, как дыхание Гилберта превратилось в громкое пыхтение, как будто ему было физически больно. Он старался поддерживать его, но почти не обращал внимания на то, что он говорит, слишком сосредоточившись на ноже.       Очень медленно рука Пруссии добралась до его руки, схватившись за рукав для поддержки. Настолько близко, что Фридриху пришлось противостоять желанию схватить его за руку, потому как он слишком боялся всё испортить. Это был их единственный шанс.       Внезапно рука Пруссии оказалась практически рядом с его, и он перехватил инициативу. Быстрый, как змея, он схватился за рукоятку ножа и вытащил его из руки Пруссии. К его удивлению, он почувствовал, как рука Пруссии тянется за его рукой, пытаясь схватить нож, а тело содрогнулось от боли и крика, вырвавшегося из его горла. Это был ужасный звук, поразивший Фридриха, словно артиллерийская канонада, а затем Гилберт повалился на него. Ещё раз.       — Гилберт? — спросил он. Он не чувствовал, как тот дышит. — О мой бог…       На мгновение он уставился, не зная, что делать, а затем посмотрел вверх. У него был нож, но он неправильно его держал. Он закрутил осторожно пальцами, поворачивая нож с такой лаской, словно вновь держал свою флейту, пока лезвие не было прижато к верёвкам. Было неудобно держать нож подобным образом, но будь он проклят, если выпустит его. Он двигал им взад и вперёд, чувствуя, как тот медленно погружается в его путы.       В какой-то момент он чуть не повредил свои запястья, но верёвки щёлкнули, и его рука упала. Поначалу он ничего не чувствовал, потому что руки онемели, но вскоре он начал работать над вторым запястьем, и оно было освобождено в пару секунд. Затем он положил нож на пол рядом с собой и осторожно снял с себя Гилберта, опустив на пол.       — Гилберт? — снова спросил он, взволнованно склонившись над ним. На нём было так много крови, это было невероятно. Он мягко похлопал его по щекам. — Пожалуйста, очнись. Ну же, Гилберт, прошу.       Его рука слегка дрожала, когда он приложил два пальца к шее Гилберта, прощупывая пульс. Его страх усилился, когда он ничего не почувствовал, и он припал ухом к груди Пруссии, прислушиваясь. Через пару пугающих мгновений он почувствовал слабый удар его сердца, и его дыхание ускорилось. Он был слабым, не таким, как в те разы, что Фридрих его слышал. Гилберт не мог подняться. Он не мог следовать за ним.       Осознание было холодным, как лёд. Единственным способом для Гилберта выбраться отсюда оставался вариант нести его на себе. Путь вниз всё ещё исключался, и только божественное провидение позволило бы ему вытащить Гилберта через окно. Он должен был оставить его. Он сел и безнадёжно посмотрел на него. Сначала он оскорблял его, а теперь просто оставлял тут, как кусок мусора. Он наклонился и поцеловал его в лоб, а затем в губы, даже не надеясь на ответ.       — Я за тобой вернусь, — прошептал он. Было абсурдно думать, что Гилберт всё ещё мог его слышать. Но, сказав вслух, он сделал это более реальным. — Клянусь. Если я ничего больше не сделаю, я вернусь.       Затем он встал и подошёл к окну. Развязывание верёвки было самой лёгкой частью, и он осторожно растворил окно так, чтобы не издать шума. Порыв ветра ворвался и погасил свечу.       Прекрасно, просто прекрасно. По крайней мере, луна была яркой. Он высунулся и заглянул в полусветлый мрак. Прямо под окном покоились решётки для роз, половина из которых безвольно свисала вниз. Так вот как Гилберт подобрался к окну. Он, должно быть, был чёртовой обезьяной. Фридрих осторожно забрался на подоконник и посмотрел вниз. Из окна внизу сиял свет и отчётливо демонстрировал утоптанную землю и тёмные влажные пятна на ней. Нет, земля была определённо слишком далеко, чтобы прыгать. Он вздохнул и повернулся назад к решётке. Это было безумием, но не меньшим безумием, чем-то, что произошло до этого. Не думать, слишком много раздумываний заставляло его бояться, а если он хотел выбраться отсюда, то нужно было избавиться от своих страхов.       Итак, он прыгнул. Не очень далеко, больше похоже на невероятно длинный шаг, чем на что-либо другое. Он поскользнулся и чуть не упал с решётки, но инстинкт спас его, и он так крепко схватился за холодный металл, что рукам стало больно. Милостивые боги, что он делал?       — Чёрт возьми, — пробормотал он, прежде чем осторожно спуститься. Его мысли каждую секунду пробегали мили, работая в том восхитительном ключе, за который многие так восхищались им. Он не мог лезть весь путь вниз, он бы попал на свет, и любой, кто взглянул бы на окно, увидел бы его. Он прикусил губу и посмотрел на сад.       — Чёрт возьми, — снова сказал он и ударился лбом о решётку.       Гилберт так много пережил, чтобы выбраться из этого дома. Самое меньшее, что он мог сделать, чтобы отплатить ему, — это вернуть его. Он приподнялся и спрыгнул с решётки, полностью переступив свет и ударившись о тёмную землю. Его дыхание превратилось в громкий резкий кашель, и в этот же момент внутри дома раздался громкий смех, заглушающий шум. Он осторожно поднялся на ноги и шагнул в сторону, отряхивая одежду и поплотнее запахивая камзол. Было холоднее, чем он рассчитывал. По телу прошла дрожь, и он оглянулся на тёмный квадрат дома, что развёрзся, словно пасть какого-то ужасного зверя, в которой всё ещё лежал Гилберт.       — Adieu, — пробормотал он, отбрасывая прочь чувство вины. — Пока adieu. Я вернусь.       Если Гилберт к тому времени ещё будет жив.