Dip Your Feather Wisely

      Он видел клубящийся свет, словно кружение пылинок в лучах солнечного света, создающее тошнотворный круговорот яркости и ощущение, будто он плывёт. Облизав губы, он поморщился от вкуса собственной крови. Что-то задело его язык и с грохотом упало на пол. Зуб. Он поморщился, когда новый тут же прорезал десну и идеально встроился в только что образовавшийся пробел.              К нему приблизились шаги. Тяжёлые, медленные, продуманные, которые он за столько лет начал бояться. Он попытался встать, но руки его не слушались. Они лежали рядом с телом, как пустые рукава, не отвечая. Каждый шаг был очередным обещанием боли, шёпотом, проникающим до самых костей. Это ещё не конец. И близко нет. Звук металла по камню заставил его сердце биться быстрее, а его мышцы — напрячься, словно он собирался бежать. И это было именно то, что он хотел сделать: встать и бежать так быстро и так далеко, как только мог. Возможно, забраться на эту чёртову Стену, пока он там был.              Труба со звоном ударила по полу. Его лицо дрогнуло, будто бы в ответ. Сапоги со стальными носками подошли ближе и стали прямо рядом с ним. Он приготовился к неожиданному удару, но почему-то его не последовало. Всё, что он мог слышать, — это биение собственного сердца и шелест ткани, когда кто-то опустился на колени рядом с ним.              — Думаю, ты не совсем понимаешь, как работают наши взаимоотношения, DDR*, — сказал почти нараспев этот детский голос. — А ещё мне кажется, что ты не понимаешь, что я делаю для тебя.              Он чувствовал массивное присутствие своего пленителя, склонившегося над ним, точно ястреб над попавшей в его тень мышью. Наступила пауза, одна из тех тяжёлых, что, как он знал, так любил Иван.              Он задался вопросом, что за чёртову игру ведёт русский на этот раз, когда его внезапно схватили сзади за шею, лишив возможности дышать. Иван схватил его за шарф — этот революционно красный шарф, который он всегда должен был носить под угрозой очередного избиения, — и потащил его по полу, как будто это был поводок, сдавливающий ему горло. Он пытался вдохнуть и протолкнуть воздух в лёгкие, но ничего не вышло. Он брыкался и крутился, как бы пытаясь выбраться, но результат был тем же. В отчаянии он цеплялся за шею, пытаясь протиснуть пальцы под ткань, но чёрные пятна крутились перед его глазами, а в ушах стоял звон и пусти меня, сумасшедший ублюдок…              Прежде чем он успел потерять сознание, Россия схватил его за лицевую часть рубашки, поднял и прижал к стене. Должно было быть больно, но он был слишком занят, пытаясь дышать, чтобы думать о боли. Иван позволил ему прокашляться и отдышаться на пару секунд, но потом шагнул ближе, пока их тела не оказались прижаты друг к другу. Его сердце практически остановилось, а в глазах читался ужас.              Но, казалось, Иван был сегодня не в настроении. На самом деле он улыбался от удовольствия, читая страх в его глазах.              — Ты принадлежишь мне, Гилберт, — сказал он, наклоняясь, пока их не стало разделять одно лишь дыхание. — Я, — он провернул это слово так, будто оно было ножом в ране, — владею тобой. Я твой господин, — он немного потряс его, и Гилберт почувствовал, как его мозг стучит внутри черепа. — И как твой господин я ожидаю, что некоторые правила будут выполняться. Несколько простых правил, но ты всё… усложняешь.              Слова нависли над ними, тяжёлые и неподвижные. Тяжёлое молчание после этого затянулось. Больше слов, безмолвных и неслышимых, столпившихся вокруг них в ожидании, когда их произнесут. Гилберт ничего не говорил. Он давал Ивану возможность насладиться перепалкой. Русский вздохнул и снова потащил его, и ему пришлось быстро плестись за ним, прежде чем его смогли бы задушить.              Они подошли к маленькому решётчатому окну в крохотном уголке комнаты. Оно было не больше буханки хлеба. Россия спокойно мог смотреть наружу, но для Пруссии оно находилось слишком высоко. Для того чтобы это исправить, Иван просто швырнул его в стекло и держал, как куклу.              — Взгляни-ка, Гилберт, — прошептал Иван, его отталкивающий голос вполз ему в уши и заставил содрогнуться. — Что ты видишь?              Он видел Москву, конечно же. Она был внизу, так как Россия построил свой дом на холме, что возвышался над городом, будто бы господствуя над всем остальным. Окно смотрело на запад, и он знал, что Иван поместил его в эту комнату именно по этой причине. Он не мог видеть Стену, но всё ещё мог её ощущать. Как будто осколок застрял в его сердце.              — Твой город, — рассеянно пробормотал он. — Moskau.              Рука Ивана сжалась, когда он услышал немецкое название, но ничего не сделал.              — Я вижу процветание, — ответил он низким голосом. — Подумай о том, что я для тебя делаю. Я кормлю тебя, одеваю. Я…              — Едва ли, — вставил замечание Гилберт, прежде чем его впечатали лицом в решётку.              — …Я убедился, что твоих людей не размололи в пыль, чего они, по мнению многих, заслуживают! — с воплем оборвал его Иван, в его голосе был этот опасный тон, который говорил, что лучше заткнуться да побыстрей. — Я даже позволил тебе снова стать страной. Правда, это жалкое подобие по сравнению с твоим Железным Королевством, но лучше, чем ничего, да? — он наконец опустил его и развернул, так что они оказались лицом к лицу. На его лице была слабая улыбка. — Но опять же, это то, чем ты стал. Маленькой частью королевства, чьё название уже даже не знают. Нет пруссаков. Просто немцы. И все немцы принадлежат этому твоему прелестному младшему брату, — он в восторге рассмеялся, и на мгновение всё, что видел Пруссия, стало красным. — Но я помню, — продолжил Россия. — Я помню, мой друг Пруссия. Другие выбросили тебя, а я подобрал. По доброте душевной. И, даже несмотря на твою неблагодарность, я продолжаю быть добрым. Я дал тебе работу. Я сохранил милые маленькие обрывки твоей истории. Было бы позором позволить твоим дневникам пропасть. Боже, они составляют целую библиотеку! — Пруссия почувствовал, как его сердце упало куда-то в сапоги. — Остальные твои достопримечательности я позволяю тебе сохранить в качестве жеста доброй воли. Я не должен был оставлять статую твоего дорогого «alte Fritz», как ты его называешь. Этот прекрасный дворец в Потсдаме, я мог его уничтожить. Он занимает столько места, и им больше никто не пользуется, но я знал, что ты будешь рад. Впрочем, я всё ещё могу это сделать, поскольку мои обычные методы дисциплины, кажется, не имеют должного эфф…              — Пожалуйста, Иван, ради бога, просто прекрати, — практически всхлипнул Пруссия, прикусив язык, чтобы сдержать слёзы.              Слова Ивана ранили его прямо в сердце, как будто тот знал, что так и будет. Он уже практически потерял своё имя, своего брата, свою страну, своих людей. Он не мог также потерять Фрица. Всё, что у него осталось. И он знал, что угрозы были серьёзными и Иван может претворить их в жизнь. Несмотря на все его игры с разумом, заигрывания и манипулирование, Иван никогда не блефовал.              Россия просто рассмеялся.              — Почему, Гилберт? Я даже ничего не сделал! Но если тебе не нравится наша тема, то я прекращу. Но, пожалуйста, запомни, что я сказал, — он погладил его по голове, успокаивая. Затем сжал руку и ударил его по лицу. Слева. Прямо там, где он уже ударил его трубой.              Удар был настолько обычным и преднамеренным, что он поймал Пруссию врасплох исключительно из-за неожиданности. Перед глазами взорвались красные пятна, и он, должно быть, отключился, потому что очнулся уже на полу и совершенно не помнил падения. Ему было больно, о боги, его лицо так болело. Ублюдок-психопат. Ударил прямо в то самое место, где его скула уже была сломана и теперь исцелялась во второй раз.              — Если я ещё раз увижу то, что ты сегодня сделал, — раздался сверху голос Ивана, — то буду очень расстроен. Пожалуйста, запомни это, Гилберт. Я позволю тебе управлять твоей страной. Но если я посчитаю, что ты становишься неуправляемым, то мне придётся что-то с этим делать. И я знаю, что тебе это не понравится.              Он повернулся и вышел, хлопнув тяжёлой дверью и заперев её.              Бывшая страна осталась лежать на полу, морщась от неприятных ощущений во время исцеления и мечтая оказаться где угодно, но только не здесь.