Dip Your Feather Wisely

      Поезд шумно стучал колёсами, раскачивая сидящих в купе пассажиров взад и вперёд. Лёгкий снегопад кружил за окнами, туманно растушёвывая очертания леса. В темноте мелькнула какая-то фигура — волк или медведь, — но во всём остальном окружающий пейзаж был неподвижен.              Россия любил смотреть наружу, так что он всегда сидел у окна. Гилберт всегда располагался рядом с Иваном, так как тот всё время на этом настаивал. А Торис занимал место рядом с Гилбертом. Этому не было никакой особой причины, просто Иван любил держать своего любимчика рядом. Эстония и Латвия сидели напротив. Эстония притворялся, что читал книгу, а Латвия выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок от страха. Бедняжка впадал в истерику почти каждый раз, когда находился в одной комнате с Россией, и дрожал, даже если последний не проявлял к нему никакого интереса. Было бы лучше отправить его в другое купе, но все места были уже заняты. Беларусь следила за другими государствами-сателлитами в соседнем купе: Венгрией, Болгарией, близнецами Чехией и Словакией, Румынией, Польшей и даже Украиной. Не нужно говорить, что это была одна из самых неудобных поездок на поезде, которую Пруссия когда-либо совершал.              Бледный мужчина облизнул губы и постарался не стучать ногой. Он не возражал против молчания, но именно это — натянутое и неестественное — действовало ему на нервы. Они никогда не разговаривали в поезде, так как разрешённые темы были настолько отвратительно поверхностными и неуместными, что попутчики просто предпочитали помолчать. Не говоря уже о том, что он сидел прямо рядом с Иваном, в зоне поражения, если этот псих снова начнёт странно себя вести. Правда, он был совершенно сумасшедший. Как его боссы всё ещё могли понимать его, оставалось для Гилберта загадкой.              Но он не собирался жаловаться слишком много. Не тогда, когда они были в этом поезде, направляющемся в Западную Германию. Он всё ещё не мог поверить, что они действительно туда ехали. Часть его не думала, что Иван и вправду согласится. Однако были свои последствия. Кожу на его голове начало покалывать, когда он вспомнил разговор между ними…              — Отправить тебя в ФРГ? — с удивлением спросил Иван, когда прочитал очень аккуратный и профессиональный документ, что вручил ему Гилберт. Он засмеялся и положил его. — Нет. Абсолютно нет.              — Россия, — ответил Гилберт самым своим ровным и вежливым тоном. — Я должен там быть, чтобы представлять свою страну. Будет плохо, если я не смогу придать чувство национальной гордости своей команде.              — Стране не нужно появляться на турнире, — произнёс Иван, снова взяв ручку и начав писать. — И я уверен, что ты подготовил для меня милую маленькую речь, без сомнения, в душераздирающей манере, но мой ответ остаётся прежним.              Внутри него всё оборвалось.              — Росс… — снова начал он.              — Нет.              — Но…              — Нет! Мне нужно прибегнуть к твоему поросячьему языку, чтобы до тебя дошло? Nein! — он поднял глаза, и Гилберт увидел, что тот зол. Поистине зол. Не тот скрытый гнев, что он прятал за сладкими словами и приторной улыбкой, а яростный гнев с прищуренными глазами.              Пару дней назад он бы оставил всё, как есть. Он бы кивнул и ушёл, как побитая собака. Но так было несколько дней назад, и в его распоряжении было предостаточно времени, чтобы подумать о своём решении. До недавнего времени он не представлял, как сильно хочет увидеть Германию. Увидеть Стену… и Запад. Он так скучал по своему брату и хотел… нет, ему было нужно увидеть его. Это разделение разрывало его на части, и ему нужно было увидеть Людвига. Хотя бы на время. Его решимость и потребность сделали его куда безрассуднее, чем обычно.              — Иван, — сказал он, пытаясь вложить все свои мольбы в одно слово. Он вцепился в стол русского и наклонился вперёд так, чтобы можно было смотреть прямо ему в глаза.              Иван ещё больше нахмурился, а гнев в его глазах сменился на холодный и расчётливый взгляд. Он знал, что Гилберт ненавидел называть его по имени, и, если он к нему так обращался, на это были хорошие причины.              Гилберт мог сказать, что теперь Иван его слушал. И, когда это произошло, все аргументы подвели его.              — Пожалуйста, — сказал он, используя всю свою силу воли, чтобы выдавить из себя это слово тому, кого ненавидел больше всего. — Мне нужно поехать.              Более крупный мужчина уставился на него, эти неземные пурпурные глаза, казалось, пробираются ему в голову и играются с его мыслями. Иван был очень удивлён услышанным. Неужели Гилберт действительно просил? Великое королевство Пруссия опустилось до этого? Часть его хихикнула от восторга, а другая часть нахмурилась в разочаровании. Это был не тот Гилберт, которого он знал, и ему это не нравилось. Он стучал пальцами друг о друга и спокойно смотрел в багровые глаза перед ним. В отличие от многих других он ничуть не боялся этих глаз, и после наблюдения за ними какое-то время он обнаружил, что они были совершенно поразительными. Он мог видеть отчаяние в глазах Гилберта так ясно, как будто оно было написано у того на лбу. Отчаянные люди будут делать отчаянные вещи, и ещё несколькими умными толчками он мог бы заполучить Гилберта прямо в свои руки.              — И что ты собираешься делать, когда увидишь свой маленький матч, Гилберт? — легкомысленно спросил он. — Ты собираешься сидеть на трибуне, как любой другой зритель, и пить, есть и болеть? Конечно нет. Не пытайся меня обмануть.              Гилберт сглотнул и попытался совладать со своим голосом.              — Я буду там, чтобы смотреть игру, Иван. Видеть Запад — это всего лишь бон…              Иван рассмеялся и коротко прервал его.              — Сладкая ложь. Но всё же ложь. Я не позволю тебе солгать мне, чтобы получить моё разрешение.              — Мне не нужно твоё чёртово разрешение! — наконец закричал Гилберт, его глаза сердито вспыхнули.              Ах, вот это был старый Гилберт.              — Чтобы попасть в ФРГ, нужно, — любезно напомнил он альбиносу.              Гилберт насмешливо фыркнул.              — Я перелезу через эту чёртову Стену, если будет нужно, но всё равно туда попаду.              — И тебя снова застрелят, как и много раз, когда ты предпринимал свои неудачные попытки в прошлом?              — Да, но я всё равно справлюсь.              Иван наклонил голову, наблюдая за внезапно появившейся силой в человеке перед ним. Он давно уже не видел этой твёрдой, непоколебимой уверенности. Он предположил, что Людвиг действительно перенял все самые замечательные черты своего брата, даже когда его не было.              — И что я получу взамен? — вежливо поинтересовался он. — Ты знаешь, что получить пропуск в другую половину Германии — сложное дело.              Гилберт удивлённо моргнул. Он не мог поверить собственным ушам. Иван говорил так, будто и правда рассматривал эту идею. Он думал о том, что мог бы предложить, но уже знал ответ.              — Я буду послушным, — пообещал он. — Целый год.              Это, конечно, было заманчиво. Но недостаточно.              — Всего лишь год, Гилберт? Этого слишком мало, — Россия цокнул языком. — Как насчёт навсегда?              Ни за что.              — Иван, это год. Триста шестьдесят пять дней никакого неподчинения, никаких огрызаний, всегда буду пить твою сса… водку.              — Звучит замечательно. Но было бы чудесно, если бы это происходило всё время.              Боги, он мог бы делать это до конца своей жизни. Просто от мысли о том, чтобы делать это целый год, ему захотелось блевать. Ему нужно что-то ещё.              — Я сделаю всё, что ты захочешь, — выпалил он, бросая приманку и отчаянно надеясь, что Иван её заглотит. — Всё что угодно.              Иван сделал паузу, обдумывая его слова. Они звучали как ловушка. Но Гилберт не пытался поймать его в ловушку, не тогда, когда желаемое могло вот-вот вырваться у него из рук. Он посмотрел на Гилберта и широко улыбнулся, изогнув бровь дугой.              — Всё что угодно? — повторил он, задаваясь вопросом, подразумевает ли Гилберт то, что, как казалось России, он подразумевает.              Гилберт снова сглотнул. Он знал, о чём думает Иван с этим выражением лица и этим тоном. Но ему было плевать. Он должен был увидеть Людвига.              — Всё что угодно, — подтвердил он с бешеным сердцем. — Целый год всё, что ты захочешь.              Его ладони вспотели, и он вытер их о штаны.              Россия долго смотрел на него, как бы пытаясь понять, лжёт ли он. Часы на столе отсчитывали секунды, отмечая, как долго тянется тишина. Вдруг Иван двинулся и открыл один из ящиков своего стола.              — Отлично, ловлю тебя на слове, — сказал он, шлёпнув стопку очень выглядящих по-официальному документов на его работу. — Тем временем ты можешь начать выполнять свою часть сделки. Принеси мне кофе. Ты знаешь, какой я люблю.              Его желудок наконец-то начал возвращаться на место из того положения, куда он упал во время разговора.              — Ты серьёзно? — спросил он, едва ли надеясь на то, что Иван наконец сдался.              Иван оторвал взгляд от написания своего имени на документах.              — Конечно да, Гилберт. Я тебе прежде никогда не лгал. Однако было бы очень жестоко оставить моих сестёр и другие государства в стороне. Ну, за исключением бедного Югославии. Он себя неважно чувствует. Но мы все можем отправиться в путешествие, как в семейную поездку, — его взгляд стал таким далёким и задумчивым, а губы смягчились. — Как одна большая семья… — пробормотал он сам себе, на мгновение забыв, что Гилберт всё ещё был там. Когда же он вспомнил, то немного нахмурился. — Мой кофе, Гилберт, — предупредил он.              Альбинос кивнул, а затем остановился.              — Почему я должен начать сейчас? — спросил он.              Иван покачал головой, как терпеливый родитель, что слушает бредни своего ребёнка.              — Так я смогу быть уверен, что ты сдержишь своё обещание. Представь, мы едем в Берлин, ты видишь своего замечательного младшего брата, и в тот момент, когда мы возвращаемся, ты снова становишься старым собой. Я здесь очень милосерден, Гилберт, так что мне нужно увидеть и с твоей стороны готовность выполнять обещание, — он снова начал писать.              Угроза не была высказана, но всё и так было ясно. «Если ты этого не сделаешь, то он не позволит тебе никуда поехать», предупреждал его внутренний голос. Он снова вздохнул и кивнул.              — Хорошо, я понял, — сказал он и спокойно ушёл, чтобы сделать то, что приказал Иван…              Поезд снова тряхнуло, выталкивая его из грёз. Его лицо странно ощущалось по какой-то непонятной причине, и он понял, что это потому, что он улыбался. Это удивило его больше, чем всё, что произошло до сих пор. Он не помнил, когда в последний раз улыбался, и не удивился бы, если бы забыл, как это делается. Райвис смотрел на него так, будто он был сумасшедшим, и, хотя Торис не глядел на него, он чувствовал, как от него исходит волна понимания. Гилберту действительно было всё равно на все эти взгляды. Он увидит Запад! Если бы его травмы так сильно не болели, то он начал бы танцевать от чистой радости прямо в купе.              Чувство страха пронзило его эйфорию, и он повернулся, чтобы увидеть, как Иван тоже смотрит на него. Он мог чувствовать взгляд русского так же отчетливо, как будто этот отталкивающий человек только что протянул руку и коснулся его. К его большому удивлению, Иван улыбался. Это было так… по-настоящему, ничего похожего на одну из тех садистских улыбок или приторно-медовых оскалов, которые он привык видеть. Иван выглядел искренне радующимся за него.              Иван, должно быть, заметил его взгляд, так как просто покачал головой и отвернулся назад к окну. Гилберт всё ещё мог видеть его отражающуюся на стекле улыбку. Это заставило его задуматься над тем, чему мог так радоваться его тюремщик.