Dip Your Feather Wisely

Josh Groban — February Song

      Он ненавидел это. Он ненавидел то, каким жалким и слабым он себя чувствовал, каким жалким и слабым он был. Это было так, так глупо, после всего этого времени за Стеной он думал, что он привыкнет ничего не чувствовать. Ивсеже… Ивсеже…       Так близко, он был так близком к тому, чтобы быть со своим братом. Черт, он был с Людвигом, но это было так недолго. У него не было возможности сказать ему так многое, сказать, как сильно он его любил и как сильно он скучал по нему все эти годы. Боги, из всех тех раз, когда его распускали в прошлом, это был именно тот раз, который отправит его прочь навсегда? Это была самая жестокая ирония. Тот раз, когда он не хотел умирать, был разом, когда он наконец исчез.       И это было настолько чертовски неприятно. Все эти битвы, выдержка и выживание под управлением этого сумасшедшего русского, все стало совершенно бессмысленным за неделю. Почему Судьба просто не пощадила его и не убила, когда умерло Государство Пруссия? Все было бы гораздо проще. Даже сейчас это не имело смысла, да и возможно никогда не будет иметь. Единственное, сейчас это принесло ему больше страданий. От мысли о его роспуске из глаз текли слезы. Это было странно, можно подумать, что мертвые не плачут, но очевидно это было неправдой.       — И затем… затем они меня распустили, — он успел подавить рвущиеся наружу слезы. Его слова были приглушены, так как его лицо прижималось к ткани формы, но ее владелец прекрасно их слышал. — Это было так хреново. Я не мог в это поверить. Они все просто хотели из-збавиться он меня. — Он попытался проглотить комок в горле, но из него вырвался странный всхлип. — Я даже ничего не делал на этот раз, — практически вопил он, его дыхание становилось все более прерывистым, а сам он боролся с собой, чтобы окончательно не сломаться. — Я ни хера не понимаю. Даже я не заходил так далеко, когда был страной.       Ох боги, «был»? Слова так легко подошли к его губам, и он произнёс их! Ещё один всхлип вырвался из него, и он вздрогнул, сильнее прижимаясь лицом к этому прекрасному, успокаивающему теплу, что окружало его.       Пальцы мягко гладили его по волосам, отчего ему хотелось плакать ещё сильней. Никто уже давно не трогал его с любовью. Это было именно так, как он себе помнил: длинные, почти тонкие пальцы расчесывали челку на его лбу, затем перемещались на затылок и гладили его успокаивающим движением.       — Я знаю, — пробормотал такой хорошо вспоминаемый им во снах голос. Он был похож на тёплый летний солнечный свет и вызывал тысячи воспоминаний о садах Сан-Суси и трелях сонат для флейты, о всех битвах, невзгодах и радостях, которые они разделяли. — Ну-ну, liebling, не плачь.       Он знал, что Фридриху не важно, что он плачет. Ему всегда было не важно. Гилберт всегда старался не плакать в присутствии других, не показывать какую-либо слабость. Но Фриц уже видел, как он плачет. Он был единственным, кто видел, даже Людвиг видел как он плачет только один раз, когда пала Стена. Потому что Гилберт должен был быть старшим братом, сильным братом. Хотя он не должен был быть примером для Фрица, и он знал, что его бывший король прекрасно его поймёт. Так что он просто прикусил губу, чтобы заглушить звуки, которые он издавал, и позволил себе разрыдаться; он никогда к позволял себе плакать по собственной воли, но теперь он был мертв, и глупые вещи как гордость не имели никакого значения, когда ты мертв.       — Так хреново… — снова пробормотал он, но теперь он, казалось, разговаривал сам с собой. — Кто дал им такое право? Т-ты не можешь просто подписать клочок бумаги, на которой написано, что страна больше не существует, и затем сказать миллионам ее граждан, что они больше не пруссаки! Это так не работает.       Он знал, что это звучит как мантра, повторяемая ребёнком, но черт возьми он имел право так себя вести после всего дерьма, через которое он прошёл! Былоудивительно, чтоонтакдолгождал!       — Мне жаль, — сказал Фриц, из него вырвался тихий вздох. Видеть его страну таки не похожим на самого себя, избитым и униженным, разбивало его сердце. Он всегда надеялся, что их новая встреча будет при более счастливых обстоятельствах, но не был удивлён, что это было не так.       Гилберт повернул голову, взглянув на него одним покрасневшим глазом.       — С какого хрена тебе жаль? — спросил он, закрывая глаза, когда Фриц вытер его слезы большим пальцем. — Эт не твоя вина. Ничто не твоя вина. — Его дыхание немного сбилось, так как он продолжал плакать на коленях Фрица. Он даже пах точно так же, как старый пергамент, чернила, кожа, свежая весення трава и, конечно, намёк на табак. Какого черта у него был запах? У Гилберта не было идей, так как у них не было физических тел и не было нужды в каких-то материальных вещах… просто очередная странность загробной жизни. — Ничто не было твоей виной. Ты был величайшим и… и они использовали тебя как чертов символ своих чертовых идей и… — он снова начал задыхаться, его горело сжалось.       — Шшшш, — быстро сказал Фриц, гладя его волосы и притягивая ближе, так что он мог положить свою голову ему на грудь. — Шшш, шшш, все хорошо, liebling, — сказал он, поцеловав его в растрёпанный волосы. — Я не против того, что они сделали. Я уже мертв несколько столетий. Это никак не причинит вреда моей гордости или ещё чему-нибудь. — Одна из его рук обняла его за плечи, в то время как другая рука Фрица продолжала расчесывать его волосы.       Этот жест был таким трогательным, что Гилберт практически захотел снова плакать. С ним так давно никто так не обращался, как будто он был таким драгоценным и хрупким, что одно неловкое движение может сломать его. Он наклонился в объятия, как ребёнок в объятия матери, и просто долго слушал. И хотя его голова покоилась прямо напротив того места, где должно было быть сердце Фридриха, он не чувствовал или слышал биения. Его король теперь был духом, и ему не нужно было сердце. Что не делало его менее жутким, и стабильное сердцебиение Фрица могло помочь ему успокоиться.       — Я ненавижу этот день, — сказал он после долгой минуты полнейшей тишины.       Фриц взглянул на него сверху вниз, что было довольно трудно, так как они оба лежали.       — Двадцать пятое февраля? — рискнул он.       Гилберт кивнул.       — Да, каждый раз, когда оно наступало, я чувствовал внутри себя пустоту. Мои люди изчезли и… И я даже не знаю, как это описать. Это как будто кто-то разрезал меня и выпотрошил, но я все ещё оставался жив.       Фридрих вздрогнул от жуткого выбора слов и небольшого видения, что внезапно возникло в уголке его сознания, которое он старался игнорировать, и на мгновение усилил хватку.       — И опять же, мне жаль, моя дорогая страна, — сказал он и опустил свою голову на голову Гилберта. — Мир действительно не был к тебе добр.       — Я сказал тебе прекратить так говорить, — Гилберт вздохнул, и подался наверх, так что его голова могла лечь на голову Фридриха. — Боги, если кому и нужно просить прощения, так это мне. — Он яростно тёр глаза.       Фридрих вызвал платочек из воздуха и протянул его Гилберту.       — Почему ты так говоришь? — спросил он в растерянности. — Ты здесь жертва, и из того, что я видел, ты заплатил в сто раз большую цену.       Бывшая страна принял платок без слов и приложил к глазам, хотя знал, что это бесполезно.       — Мне жаль, — прошептал он, его голос дрожал вместе с телом. — Я-я облагался. Я знаю, что я обещал, что буду стараться сохранять Пруссию сильной, когда тебя не станет, н-но это было два столетия назад. — Из его тела вырвался резкий звук, что-то среднее между криком и всхлипом. — Двести лет! Э-это практически ничто для страны, и в-все то, что ты с таким трудом сделал, Семилетняя война, все кровопролития, горе и смерти оказались бессмысленными! Ты всю жизнь работал, чтобы сделать меня сильней, и я все испортил. Ох боги, я так жалок, Фриц, мне так жаль! Я с треском п-п-провалился, п-пожалуйста, не ненавидит меня, я так старался сохранить страну целой, но я просто не смог и работа всей твоей жизни была сделана зря… — Он прервался с придыханием и прижал ладони к глазам, с силой потирая их, как будто он физически мог вернуть в них слезы. Они просто вытекали из-под его рук и бежали в волосы.       Фридрихсел, всеещёдержаГилберта.       — Гилберт, — сказал он, пытаясь оторвать руки Гильберта от его лица. — Гилберт, пожалуйста, посмотри на меня.       Гилберт немного помотал головой, но Фрицу наконец удалось убрать его руки в сторону, и он нежно обхватил его лицо своим руками. Он поднял лицо своего любимого, так что теперь мог смотреть ему в глаза. Глаза Гильберта все ещё были яркими и горящими, на его лице была каша из мокрых слез и раскрасневшихся щёк, а Фридрих оставался совершено спокойным и сдержанным, его грустные голубые глаза горели сиянием, которого у них никогда не было при его жизни.       — Я не ненавижу тебя, — сказал он, его голос был спокоен и серьёзен. — Я никогда не мог ненавидеть тебя, любимый. Я не понимаю, откуда ты взял такие мысли. — Один из его больших пальцев нежно поглаживал щеку Гилберта. А затем он подался вперёд и поцеловал его в лоб. — Я тобой горжусь, — прошептал он в его кожу.       Глаза Гильберта распахнулись от изумления.       — П-почему? — пробормотал он, на мгновение он прозвучал, как растерянный ребёнок.       Он тихо вздохнул и уткнулся носом в волосы Гильберта. Это было за мгоновени до того, как он начал говорить.       — Потому что ты так старался, liebling. Иногда вещи случаются не так, как мы того хотим, и поэтому мы проигрываем. Но это не означает, что это твоя вина. Все эти годы ты был таким храбрым и таким сильным… Ты был самым сильным из нас. И я знаю, что ты боролся изо всех сил за все, что ты потерял или приобрёл, и ты никогда не останавливался, даже когда знал, что это безнадёжно. — Голос Фрица вздрогнул, и он остановился на мгновение; его собственные глаза стали туманными. — Всегда солдат. Всегда боролся, чтобы сохранить все целым. — Он подтянул Гильберта ближе, положив голову ему на плечо и улыбнувшись, когда почувствовал, что Гилберт обнял его в ответ. — Мне жаль, что ты не смог победить. Мне больно видеть, как тебя это задело. И мне жаль, что тебе больно.       Он почувствовал кивок в своё плечо.       — Мне просто хочется, чтобы не было так больно, — промычал Гилберт, как будто ему было стыдно это говорить.       — Сначала больно, а потом все пройдет, — ответил Фридрих. — Ты не должен чувствовать тут никакой боли.       Действительно, не должен был. Загробный мир был местом мира и истинного упокоения. Уставшие души наконец получали шанс расслабиться и развлекаться, чего живые не позволяли им делать. Бывший король внезапно разразился блестящей улыбкой, которую не заметил его страна.       — Я по тебе скучал, — сказал он, крепко его сжав.       Его быстро обняли в ответ.       — Правда? — с любопытством спросил Гилберт.       Фриц кивнул.       — Больше всего, — в шутку ответил он. — Поначалу все было прекрасно, потому что тут были все мои генералы и моя семья, но был тот, по кому я начал скучать больше всего на свете. И это был мужчина, которому я любил больше пятидесяти лет. — Он усмехнулся, хотя Гилберт понятия не имел, что он нашёл в этом смешного.       Тем не менее Гилберт понял, что и сам улыбается.       — Я тоже по тебе скучал, — сказал он. — Людвиг составлял мне компанию. И были ещё другие великие люди, как Бисмарк и император Вильгельм Первый. Ноонинебылитобой.       Фридрих снова усмехнулся, но на этот раз он был очень удивлён.       — Это прозвучит эгоистично, но я очень рад, что ты не пошел и не замерил меня кем-то другим. Людвигневсчёт.       Гилберт засмеялся вместе с ним, и, к его изумлению, слезы, казалось, начали отступать. Как Фриц смог заставить его чувствовать себя лучше всего несколькими словами? Это ещё одна вещь, по которой он скучал.       — Никто не мог заменить тебя, — мягко сказал он.       Внезапно Фриц отстранился от него, и на пару секунд Гилберт пребывал в растерянности, но затем мягкие губы накрыли его собственные нежным поцелуем. Он улыбнулся и закрыл глаза, купаясь в теплоте и любви, которой его столько много лет лишали.       Пруссия был мертв. Но это хорошо. Потому что рядом его любимый Фриц.