Фотоальбом
12 сентября 2021 г., 14:10
Зернистая черно-белая фотография со временем пожелтела, но изображение на ней было по-прежнему четким. Отсутствие цветов, казалось, придавало более серьезный тон обстановке, по крайней мере, так считал Людвиг. Конечно, это могло быть также следствием того, что камеры и фотография были только изобретены, и многие люди были неуклюжими и жесткими на многих старых фотографиях из-за этого, но опять же Гилберт был одним из тех редких немногих, кто сразу же принял новое изобретение. Но даже несмотря на легкую ухмылку Гилберта, смотревшего на него со старинного портрета, он все еще думал, что его брат выглядит очень спокойным и собранным. Так не похоже на то, каким он был сейчас. Рядом с ним на картине стоял не кто иной, как сам Людвиг, все еще погруженный в неуклюжие подростковые годы своей юности. Они оба были в полной парадной форме, поскольку Гилберт настоял на этом, и рука Гилберта обняла его за плечи, притягивая ближе в объятия. Через мгновение он перевернул фотографию. На обороте быстрым, слегка архаичным почерком Гилберта была написана дата — 1879 год, тот самый день, когда он стал официальной страной.
Он засунул бумагу в защитный лист папки, тщательно проверяя, чтобы она не порвалась. Он разложил все фотографии в своем альбоме по дате, когда они были сделаны, и это был первый снимок их двоих вместе. Все те, что были до этого, были изображениями и картинами Гилберта, изображающими его поразительные всевозможные позы, чтобы «захватить его устрашающую сущность», как однажды выразился Гилберт. Он жалел бедных фотографов и художников, которые должны вытерпеть все это время.
Вздохнув и закатив глаза—потому что, честно говоря, Гилберт сам занял половину всего альбома—он перевернул страницу. Его детские голубые глаза скользнули по следующей группе фотографий. Все они были изображения братьев, стоящими на военном параде Пруссии, позирующими с Бисмарком (которого Пруссия неохотно втянул в кадр), стоящими перед почтовым отделением в Берлине или гуляющими вокруг Большого фонтана перед Сан-Суси. На всех них они улыбались. Людвиг обратил на это самое пристальное внимание. Отсутствие цветов все еще выдавало серьезный оттенок, но эмоции на картине были все еще очень реальны, так же реальны, как и в тотдень, когда фотографии были сделан. Они разговаривали и улыбались, а на одной из фотографий Гилберт откровенно смеялся, и это было так красиво, что у Людвига защемило сердце. Это были последние годы Прусского королевства, где его брат был сильным, сильным и увереннымв себе человеком. До его заката.
Германия снова перевернула страницу. Гилберт вел свою первую машину, а Людвиг съежился на сиденье рядом с ним, и хаос, вызванный альбиносом в тот день, почти остановил движение в Берлине. Кайзер был не очень рад этому. Напротив, на следующей фотографии они сидели на скамейке, наслаждаясь коробкой печенья, которую купил Гилберт. Какой-то любитель-фотограф сделал этот снимок, так как увидел альбинизм Гилберта и хотел его опубликовать. Он вспомнил, как Гилберт гнался за этим человеком по улице и украл у него фотоаппарат — сразу после того, как поставил ему два синяка под глазом. Единственная причина, по которой фотографу не причинили непоправимого вреда, заключалась в том, что Людвиг оттащил от него брата. Однако они сохранили фотографии, потому что они действительно были хорошими.
На одной из них они вместе посещали Мюнхен, а потом целая горстка, в которой были Франция и Испания, пьяно скачущие по Франкфурту с Гилбертом, и Людвиг былих невольным сообщником. Он все еще не помнил, что произошло той ночью. Он улыбнулся и снова перевернул страницу, но тут же исчез.
Следующая страница была пуста.
Он сглотнул, чувствуя, как лед покалывает его позвоночник. Он знал, почему эта часть была пустой. Несмотря на всех журналистов и фотографов, которые ездили в окопы наблюдать за Первой мировой войной, там не было ни одной фотографии за это время. Он фактически отказался от них. Так же поступил и Пруссия, и в течение многих лет эти страницы оставались неизменными. Он перескочил через пустые секции и наткнулся на фотографию с надписью «1923», на которой Гилберт использовал груды их бесполезных денег, чтобы построить модель гигантского вурста. Это был единственный в своем роде случай, когда Германия не желал видеть себяпобежденным в своей депрессии, да и сам он был слишком занят, чтобы принять это в любом случае.
Он нахмурился, глядя на книгу. На самом деле…
Теперь, когда он действительно думал об этом, вся остальная часть альбома была пуста, за исключением раздела в конце, изображающего настоящее время. Фотографии братьевво время Второй Мировой Войны действительно существовали, но им здесь не было места. Поражение, оккупация, преступления, унижение, стена…ничего. У Людвига и так было много воспоминаний о тех временах, и не было нужды хранить памятные вещи. Он вздохнул и открыл книгу, и перед его глазами вспыхнули краски. Мрачное черное облако исчезло, и энергия и жизнь засияли в этих новых картинах. Впервые они улыбались без стеснения, исчезла вся скованность их предыдущих фотографий. Иногда на заднем плане появлялись итальянцы, Япония, а иногда и Америка, которые либо смеялись над ними, либо пытались вмешаться, и кто-то (он был уверен, что это Франция) украл камеру и сфотографировал задницу Гилберта.
Внезапно за спиной послышались шаги, и Гилберт перегнулся через спинку дивана, чтобы посмотреть на него.
— Фотоальбом? Серьезно, Запад? — спросил он, опершись локтями о мебель. — Иногда ты ведешь себя так по-женски. Кто, черт возьми, держит в своем доме чертов фотоальбом?
— Эй, некоторые из них стоят кучу денег, — ответил Людвиг, показывая ему старые фотографии.
— Какая разница? Зачем тебе смотреть на фотографии, когда у тебя здесь есть потрясающий я собственной персоной? Гилберт внезапновскарабкался на спинку дивана и довольно нелюбезно опустился рядом с ним, положив половину своего тела на колени Людвига. — Мне скучно, Bruder. Развлеки меня! — потребовал он.
Людвиг закатил глаза.
— Отстань, — сказал он, вытаскивая альбом из-под тела Гилберта.
— За-апад, — заскулил Гилберт, толкая его в живот. — Да ладно тебе, ты здесь уже целый час, наверное, убираешься, смотришь на картинки и всякое отвратительное дерьмо, а я был один! Разве так можно обращаться со своим старшим братом? — Он еще раз толкнул его, на этот раз более настойчиво. — Мы должны что-то сделать вместе.
— Например, что? — Спросил Людвиг, закрывая альбом и кладя его на стол.
Гилберт явно не собирался оставлять его одного достаточно долго, так зачем беспокоиться?
Альбиносбыстро поднял лицо, глубоко задумавшись.
— Эй, я знаю! Пойдем в парк! Собаки будут в восторге.
Людвиг нахмурился и собрался было ответить, но тут его прервал топот лап, и внезапно все три собаки окружили их, с надеждой виляя хвостами. Они достаточно хорошо знали, что означает слово «парк», и теперь Гилберт, вероятно, раздражал их всех своими словами. Эстер заскулила и положила лапы на диван, заставляя Гилберта погладить ее по голове.
— Хорошо, хорошо, — сказал Людвиг, снова прижимаясь к брату. — Но встань, чтобы я мог уйти.
— Ура! — Радостно воскликнул Гилберт, вскакивая и обнимая своего младшего брата.
Прежде чем Людвиг успел что-то сообразить, он поцеловал его, а затем отскочил и побежал за поводками, в то время как собаки возбужденно гнались за ним.
