Покорность
12 сентября 2021 г., 14:23
Даже после стольких лет, что они знали друг друга, Фридрих все еще узнавал о своем любимом такие вещи, которые удивляли его. Например, он прекрасно знал, как высоко Пруссия ценит достоинство и гордость. Избитый, покрытый ранами и сломленный, он упрямо цеплялся за гордость с той же силой, с какой осужденный цепляется за последнюю надежду на спасение. Даже в Кунерсдорфе, когда он был пойман в ловушку сапогом России, а меч другой страны находился в нескольких дюймах от его горла, он выплёвывал проклятия и оскорбления сквозь кровь и крики. Даже когда у него отняли все его могущество и безопасность, Гилберт все еще держался за свою гордость и отказывался быть пленником высшей силы.
Поэтому было почти страшно видеть, как легко все это было отброшено ради короля. Всего лишь несколько прикосновений и ласковых слов, прошёптанных ему на ухо, и он буквально растает в руках Фридриха, готовый доверить ему своё тело и свою гордость. Фридрих знал, что это было совершенно добровольно, что Гилберт делал это нарочно.
Его готовность сначала смутила короля, но он быстро научился любить ее. Не то чтобы Гилберт был раболепным, он был грубым и требовательным, как всегда, но иногда то, как он полностью подчинялся требованиям Фридриха вместо обычного сопротивления, озадачивало и возбуждало монарха. Ему полагалось быть слугой государства, но он не мог не любить то, как легко его государство подчинялось его воле, в прямом и переносном смысле. Это был подарок, предназначенный только ему, и его нужно было беречь и ценить. В конце концов, доверие трудно завоевать, и еще труднее вернуть его, когда оно было разрушено. Итак, он давал альбиносу почти все, что тот хотел, но только в том случае, если Гилберт делал то же самое первым.
Но вот вопрос: почему?
Это периодически всплывало в его сознании, как сейчас. Он подкрался к своему государству сзади и застал его врасплох, обняв и быстро поцеловав в ухо. Сегодня он чувствовал себя необычайно возбуждённым и радостным, он знал абсолютно идеальный способ избавиться от избытка энергии и увеличить своё счастье в десять раз. Как и много раз до этого, ему просто нужно было начать касаться Пруссии через одежду, массировать его бедра и покусывать шею, и Пруссия превратится в масло в его руках, мягкое, бескостное и жаждущее большего.
«Почему?» — он вдруг подумал об этом, когда расстёгивал рубашку Гилберта, с которой прекрасно справлялся, несмотря на то что был сзади. С какой стати Пруссия позволил ему это сделать? Обычно встреча с ним состоял из своеобразной битвы, попытки доминировать над другим, прежде чем один из них в конце концов сдастся. Это немедленное согласие было, мягко говоря, странным.
Гилберт почувствовал, что руки замерли, и слегка поёжился в предвкушении.
— Эй, — сказал он, дотрагиваясь до лица короля. — Я не знаю, в какую игру ты играешь, но я становлюсь довольно нетерпеливым.
Конечно, это была середина дня, но это никогда не останавливало его раньше. Кроме того, близился полдень, и у них было около часа свободного времени, прежде чем они вернутся к работе.
Фридрих ухмыльнулся.
— Прости меня, — сказал он, и его руки вернулись к тому, что они делали. — Я задумался.
— О чем? — Гилберт повернулся так, чтобы Фридриху было проще.
Его собственные руки потянули Фридриха за шейный платок, снимая его и обнажая верхние пуговицы камзола.
Фридрих придвинулся ближе, раздвинул бедром ноги Гилберта и поцеловал его в шею, медленно впиваясь зубами в чувствительную кожу.
— О том, почему ты иногда такой покорный, — прошептал он, обдавая кожу своим дыханием. — Я никогда раньше не видел, чтобы ты кому-то уступал, даже моему отцу, и видит Бог, этот ублюдок просто избивал всех вокруг, чтобы они сдались. Так почему же я? — Последняя пуговица расстегнулась, обнажив слегка мускулистый торс Гилберта, который всегда вызывал у монарха лёгкий укол ревности. Его руки скользнули под рубашку и прошлись по стройной спине, мягко притягивая ближе, пока между ними почти не осталось свободного пространства. — Что делает меня таким особенным?
Его тон звучал скорее риторическим, чем откровенно вопросительным, и лишь мгновение спустя Фридрих начал целовать Гилберта снова, начиная с шеи и двигаясь вокруг ключицы, прежде чем вернуться к губам. Это отвлекало до крайности, но Фриц заставил его задуматься. Гилберт никогда не задумывался над этим раньше, он просто делал это, потому что чувствовал, что это правильно. Но в этом, как он полагал, и заключалось одно из главных различий между ними: Фриц всегда был логичным мыслителем, а Гилберт — тем, кто следовал интуиции и действовал импульсивно.
Руки альбиноса начали блуждать вместе с мыслями. Даже когда он был занят поцелуями, он все еще довольно ловко снимал с кого-то одежду, и его нетерпеливые пальцы вскоре сняли раздражающий жилет и рубашку, предоставив ему исследовать обнажённую кожу своего короля в полной мере. Он крепко обхватил бёдрами ногу Фрица, заставив того ахнуть.
— Разве это не то, что ты должен делать? — спросил он, стаскивая бесполезную одежду с тела Фридриха. — Когда ты любишь кого-то, ты доверяешь ему. А когда ты им доверяешь, они могут делать с тобой все, что им заблагорассудится.
Фридрих снова замолчал, поражённый этими словами. Гилберт никогда не был так… откровенен в своих чувствах. Только в порыве страсти он мог заставить себя произнести что-то, отдалённо напоминающее последние несколько фраз.
- А ты мне доверяешь? — спросил он, снова целуя его.
Он уже знал ответ, но хотел услышать его вслух.
Гилберт фыркнул, его грудь вздымалась под руками Фридриха.
— Да, доверяю, — сказал он просто, как будто это не имело большого значения, но то, как его губы изогнулись в лёгкой улыбке, говорило об обратном. Он скользнул пальцами по талии Фрица, поигрывая линией его брюк. — Теперь, — прошептал он, понизив голос, — ты собираешься что-нибудь сделать или мне придётся сделать это за тебя?
Его нетерпение заставило Фрица рассмеяться, и монарх просто стащил с него оставшуюся одежду в ответ.
Гилберт трахнулся прямо на столе, так как это была самая близкая поверхность, кроме пола, но Фриц не стал этого делать и вместо этого потащил альбиноса к дивану. Гилберт сопротивлялся очень слабо и перестал это делать, как только Фриц толкнул его на диван и забрался сверху, придавив к мягкой поверхности. Ему действительно нравилось, как Гилберт просто откидывался назад и позволял ему делать то, что Фридрих хотел, даже несмотря на то, что его руки были заняты избавлением от последних остатков своей одежды. Сколько врагов Пруссии хотели бы видеть его таким? Дерзкое и высокомерное королевство, подчиняющееся простому человеку; Фриц знал, что Пруссия легко мог бы сбросить его и напасть, и он ничего не смог бы с этим поделать. Но Гилберт просто поддавался его прикосновениям, стонал, мурлыкал и иногда умолял, зная, что Фридриху это нравится. Он знал, что Фридриху нравилось, когда он запутывался пальцами в его длинных волосах и притягивал к себе, даже несмотря на то, что это портило его тщательно уложенные кудри, и хотя Фриц жаловался на это позже, Пруссия знал, что Фриц не жалеет об этом. Фридриху нравилось, когда он оказывался внутри своего возлюбленного, а Гилберт вдруг обхватывал его руками и ногами и притягивал к себе, погружая в себя так глубоко, что казалось, будто он часть своей страны, а не отдельная личность.
Как странно и в то же время как чудесно обладать абсолютным доверием и любовью бессмертного человека. Это было похоже на наркотик.
И когда они оба достигли своего пика, это был самый сладкий вкус из всех. На какое-то мгновение для них не существовало никаких преград или титулов. Не было ни короля, ни страны, не было ролей, кто сверху, а кто снизу, были только два человека, которые любили друг друга и позволяли это показать. После этого Гилберта некоторое время использовали в качестве подушки, и офицер смеялся и прижимал Фрица к себе, снова подчиняясь требованиям своего правителя обнять его. Впрочем, он нисколько не возражал, потому что, несмотря на всю свою грубость и грубость, Пруссия мог быть довольно мягким человеком, при условии, что он был в хорошем настроении. И если Фридриху хотелось погладить его по волосам и прошептать ему на ухо что-нибудь такое, что заставило бы челюсти всего мира рухнуть на пол, Гилберт позволял, потому что это были они. Если Фриц хотел немного задержаться и отвлечь его флейтой и поэзией, Гилберт тоже разрешал, потому что это тоже были они.
И если бы несколько ночей спустя Пруссия захотел повалить своего короля на пол их спальни, Фриц не стал бы возражать и нашёптывал бы на ухо своему возлюбленному непристойные ободрения. И когда Пруссия начинала срывать с него одежду, Фриц смеялся и помогал ему, потому что, ну, это тоже были они.
