Dip Your Feather Wisely

      Это был полный идиотизм. Фридрих даже не знал, что он делает в этих покоях.       — Это легко, дурак, — радостно прошептал тихий саркастический голосок у него в затылке. — Ты здесь потому, что это покои Гилберта, и они напоминают тебе о нем. Да ладно, ты должен был догадаться.       — Заткнись.       Может быть, с возрастом у каждого в голове появляется второй голос? Это раздражало до крайности, хотя он и научился с этим жить. На этот раз все было правильно. Снова. Это было самым раздражающим, когда все было правильно.       Старый король подошел к одному из кресел перед камином и медленно сел. Мебель даже пахла старьем, хотя слуги приходили и вытирали с нее пыль каждый день. Его зоркие глаза не могли разглядеть новых складок на обивке кресла, дерево было слишком отполировано и не покрыто отпечатками пальцев, как и вся мебель, а вся комната была слишком лишена каких-либо личных вещей, чтобы намекнуть, что ею кто-то пользуется. И все же Фридрих по-прежнему отказывался кому-то сдавать комнаты, потому что, по его словам, эти комнаты по-прежнему принадлежали Гилберту, как и с тех пор, как он построил Сан-Суси. Не говоря уже о том, что у него здесь даже не было достаточно друзей, которые могли бы заполнить вакансии в любом случае. Он поудобнее устроился в кресле и методично сунул руку в карман. В руке у него была зажата бумажка, и он медленно развернул ее, размягченные линии намекали на то, что бумага была сложена и развернута много раз.       Сам пергамент был испачкан. На какой бы поверхности она ни была написана, она не была самой чистой вещью в мире, и на одном из углов было темное пятно, похожее на грязь. В некоторых местах были также пятна воды, скорее всего, от путешествия Гилбёрда через океан и когда влага просочилась через части обертки. Однако чернила все еще были разборчивы, так что, где бы ни был Гилберт, когда писал, никакой опасности не было, иначе он бы поторопился. Серо-голубые глаза Фридриха пробежали по письму, как ему показалось, в сотый раз, и он снова прочел слова, которые, вероятно, мог бы выучить наизусть. Его указательный палец рассеянно провел по буквам, отмечая их знакомство. Первая буква была слишком большой, что, без сомнения, было чем-то, оставшимся от времени нации в качестве писца для церкви. Хотя текст был довольно современным по своему виду, при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что некоторые слова имели едва заметные углы и точки к ним, опять же из более старых времен, когда письмо было более угловатым. Фридрих мог узнать этот почерк где угодно, он видел его бесчисленное количество раз за свою жизнь, и сейчас это было единственное, что связывало его с Гилбертом, не считая этих комнат.       Прошло восемь месяцев с тех пор, как Гилберт уехал в Америку, и, по-видимому, шесть из этих месяцев он провел в холодных зимних квартирах без достаточного снабжения. Только недавно армия начала движение, и в результате писем Гилберта стало меньше, так как его свободное время было поглощено общением с солдатами. Письмо, которое он держал в руке, было написано три с половиной недели назад, и с того момента, как Фридрих получил его, Гилбёрду потребовалось всего три дня, чтобы преодолеть расстояние, разделявшее их. Он отослал птицу с собственным ответом, и ему еще предстояло получить еще один. Было… неприятно, что молчание длилось так долго, и чем дольше оно длилось, тем хуже он себя чувствовал.       Восемь месяцев. Целых восемь месяцев прошло с тех пор, как он в последний раз видел свою любовь или говорил с ним. Последний раз он был так долго разлучен с Гилбертом после своего заключения в Кюстрине и пребывания в Рейнсбурге. Но после того, как он стал королем, Гилберт всегда держался рядом с ним, и он сомневался, что с тех пор они разлучались больше чем на неделю. И вот теперь он был здесь, без своего королевства в течение многих месяцев. Это было так странно и неестественно для него, как будто солнце больше не было в небе или одна из его рук была отрезана. Какая-то его часть всегда болела, как бы он ни старался отрицать или игнорировать это.       Он вздохнул, снова сложил письмо, сунул его обратно в карман и огляделся. Тут и там были разбросаны некоторые вещи Гилберта, которые он не потрудился взять с собой в Америку, потому что думал, что они ему не понадобятся. Несколько его книг, перья, все, кроме одной трубки, обрывки одежды, которые он оставил после себя, так как не нуждался в дополнительных вещах. Комнаты Пруссии всегда были скудными, все его настоящие вещи хранились в особняке. Это затрудняло поиск чего-либо, что напоминало бы ему об альбиносе. Еще раз вздохнув, он встал, прошелся по комнате, заглянул в окно, из которого открывался прекрасный вид на сад, и остановился у кровати. Он долго смотрел на покрывала, потом сел на них и устало уткнулся головой в подушку. Боги, он чувствовал себя опустошенным, и этот запах был…       Этот запах. Он сразу же узнал его, приподнялся и с сомнением посмотрел на подушки. Гилберт давно не был в этой постели, и, очевидно, покрывало было недостаточно грязным, чтобы его можно было стирать, так что слабый запах все еще ощущался. Фридрих откинулся на спинку кресла, зарылся лицом в ткань и глубоко вдохнул. Он ощущал запах сочных сосновых рощ и свежевыросшей травы, смешанный со сладковатым привкусом трубочного табака и едким запахом пороха, который, казалось, всегда окружал Гилберта, независимо от того, воевали они или нет. Кроме того, в воздухе витал запах васильков и лимонов. Лимоны всегда удивляли его больше всего, поскольку он знал, что Гилберт любит сладкое, поэтому смотреть, как он небрежно посасывает ломтик лимона или выжимает его в чай, всегда противоречило тому, что люди знали о нем. Тем не менее, резкий цитрусовый запах был чем-то, чего он не нашел бы больше нигде во дворце, так что он был чем-то уникальным для Гилберта и всегда напоминал бы о нации, когда бы он ни почувствовал его запах.       …Он вел себя глупо. Неужели он был вынужден нюхать мебель своего возлюбленного ради простого напоминания о нем? Должно быть, он выглядит нелепо, лежа так. И все же он не мог заставить себя пошевелиться. Иногда сердце брало верх над головой, и боль в груди утихала всякий раз, когда он вдыхал этот слабый, но знакомый запах. Для него это всегда означало безопасность и защищенность; он помнил, когда был маленьким ребенком, после того, как отец бил его, он бежал к Гилберту за утешением, и он помнил запах пороха, лимонов и сосен, когда он плакал в куртку Гилберта, и Гилберт успокаивал его, гладя по голове и бормоча ему всякие глупости. Каждый раз, когда Гилберт прижимался к нему для объятий или поцелуев, он ощущал этот запах на короткое мгновение, а когда он засыпал рядом с солдатом, этот аромат наполнял его голову даже во сне.       Французское слово для обозначения одиночества — «solitude». В кои-то веки, а может быть, и только в кои-то веки, Фридрих предпочел немецкое слово французскому, но ни одна живая душа этого не знала. Einsamkeit был таким выразительным словом, и именно это острое чувство приходило ему на ум всякий раз, когда его грудь болела так, словно кто-то только что ударил его ножом. Одиночество было суровым чувством, и einsamkeit был подходящим суровым словом, чтобы описать его. Острый и жесткий, и иногда очень болезненный. Король схватил одну из подушек и поднес ее ближе к своему лицу, вдыхая так глубоко, что на мгновение ему показалось, что он даже чувствует вкус Гилберта. Тепло, которое нахлынуло на него при этих словах, вызвало глупую улыбку на его лице, и он сел, чувствуя себя намного лучше, чем несколько секунд назад. Его улыбка быстро исчезла, когда он понял, что скоро ему придется покинуть комнату. В конце концов, у него все еще были свои обязанности.       Фридрих угрюмо пощипал подушку и оглядел комнату. Да, она действительно была голой. Даже украшения на стенах были немного блеклой, так как Гилберт отказался позволить дизайнерам сделать его комнату такой же, как и у всех остальных. Позолоченные виноградные лозы и листья были сведены к минимуму, как раз достаточно, чтобы он не выглядела неуместной или скупой по сравнению с другими комнатами, и все же Гилберт все еще жаловался Фридриху на его «нежные вкусы», когда он впервые увидел комнату. Король усмехнулся при этом воспоминании, и его взгляд упал на комод рядом с кроватью. Любопытствуя, он протянул руку и выдвинул верхний ящик, подавив стон разочарования, когда увидел, что было внутри. Шейные платки. Конечно. Более тридцати лет он был королем и все еще не мог убедить Гилберта просто взять их с собой. Он вытащил один из них и внимательно осмотрел, пропуская мягкую ткань между пальцами. Он надеялся, что у Гилберта есть хотя бы один, и молился, чтобы у Штойбена хватило ума убедить Гилберта надеть его. Фридрих поднес галстук поближе к лицу и заметил, что запах лимона и табака ощущается и на нем. Он прикусил нижнюю губу, когда ему пришла в голову мысль, и стал крутить на пальце галстук, лениво поигрывая им.       Сердце снова победило. Прежде чем он успел сообразить, что к чему, его пальцы быстро расстегнули пуговицы на воротнике и выдернули узел платка. Затем с легкостью человека, который проделывал это слишком много раз, чтобы сосчитать, он надел новый на шею, почти не думая о том, что делает. Застегивая воротник, он уловил запах, и на его лице появилась головокружительная улыбка, мышцы автоматически расслабились. Никто не заметит, если у Гилберта пропадут шейные платки.       …Они, вероятно, были недостаточно наблюдательны, чтобы заметить, что кто-то также взял одну из подушек из его комнаты.