Нарциссизм
12 сентября 2021 г., 14:17
О боги, он выглядел сейчас так потрясающе.
Алые глаза сверкали, их энтузиазм отражался в зеркале, когда Пруссия поворачивался туда-сюда, разглядывая себя в новом мундире. Темно-синий сюртук подчеркивал его светлую кожу и цвет глаз, в то время как красные лацканы не позволяли ему выглядеть слишком бледным и делали его глаза не такими тревожными. Серебряное кружево обвивало его лацканы, манжеты, карманы и ободок треуголки, которое почти точно соответствовало его волосам, а также поясу вокруг талии и узлу меча. В противоположность серебру были золотые наплечные узлы, оплетенные четырьмя шнурами и указывавшие на его статус офицера. Кроме этого, однако, в его одежде не было ничего особенного, что могло бы точно показать, в каком полку он служил. В конце концов, быть нацией было непростым делом; очевидно, он был старшим офицером уже потому, что большую часть времени проводил в присутствии короля и в окружении других фельдмаршалов и генералов, но попадал ли он в категорию этих двоих, было спорно. Он не носил жезла, но все равно все называли его фельдмаршалом, кроме самого Фридриха, который вместо этого называл его генералом. Он ни с кем не здоровался и почтительно кланялся только королю, остальным — чисто формально.
Наличие официального титула означало, что существовали записи о его существовании, а записи только поднимут вопросы в будущем. Почему Байльшмидт так молодо выглядит? Как он выжил в битве, когда его ясно видели сбитым с лошади? Почему он, казалось, совсем не стареет, в то время как все остальные вокруг него стареют? Почему же он был таким особенным, хотя, едва взглянув на него, почти невозможно было вспомнить ни одной детали о нем? Как, несмотря на это, он обладал определенным магнетизмом, притягательностью в голосе, которая могла заставить практически любого человека повиноваться его приказам, как если бы они были его личной потребностью, без единой мысли о том, почему они так себя чувствуют? Вопросы, на которые Гилберт не мог ответить и не очень хотел отвечать, он слышал их более чем достаточно в первые годы своей жизни, чтобы понять, что его личность должна быть тайной во все времена. Не то чтобы это мешало ему ездить среди солдат, граждан и офицеров, но он также узнал, что нация имеет свои положительные стороны, например, его совершенно забывали. В конце концов, он был Пруссией, народом и землями. Все эти качества, собранные вместе в одном человеке, делали его таким, что если кто-то не проводил много времени в его присутствии, они скоро начинали забывать о нем, точно так же, как человек не мог вспомнить определенное лицо в толпе или определенный участок леса, который был пройден несколько месяцев назад. Гилберт был уверен, что единственная причина, по которой люди склонны помнить его больше, чем это, заключалась в том, насколько он отличался от всего остального, другим странам, таким как Франция и Испания, несомненно, было еще проще со всем этим.
«Это потому, что я великий!»— подумал он, снова любуясь собой.
Поскольку его так легко забывали, это давало ему привилегию выделяться и казаться настолько поразительным, насколько он мог, не опасаясь подозрений, и Гилберт ухватился за эту возможность железным кулаком и не отказался от неё. Но он никогда и никому не позволит называть себя тщеславным. Это означало, что человек слишком высокого мнения о себе без всякой причины, а у него были все основания гордиться собой! Вы только посмотрите на него! Умные и блестящие глаза, острые углы лица, высокая и худощавая фигура, которую не скрывал, но подчёркивал мундир, и рот, созданный для улыбки, который, казалось, вот-вот расплывётся в ухмылке. Боги, как бы он хотел поцеловать эти губы. Он не постеснялся бы сделать это, потому что знал, что он также потрясающе целуется. Ему даже не нужно было пудрить лицо или волосы, потому что он был так бледен от природы, что в этом не было необходимости. О, он прекрасно помнил те завистливые взгляды, которые бросал на него двор, когда он проходил мимо этих прихорашивающихся неженок с их макияжем и париками!
Какое-то движение в зеркале привлекло его внимание, и он повернулся, чтобы посмотреть на другого обитателя комнаты, который до сих пор просто наблюдал за своей страной. Фридрих стоял, прислонившись к стене, и хлопал себя ладонью по лицу, плечи его тряслись от беззвучного смеха.
— Что тут смешного? — спросил Пруссия, хмуро глядя на своего короля.
Он был слишком потрясающим, чтобы смеяться над ним, Фриц должен был смотреть на него с благоговением прямо сейчас!
Фридрих тяжело вздохнул и на мгновение застыл в таком положении, прежде чем поднять глаза, его глаза были лазурными от тепла и веселья, танцующих в них.
— Ты смешной, — сказал он весёлым голосом, и глупая улыбка, расплывшаяся по его лицу, только добавила ей веселья.
Гилберт нахмурился и слегка надул щеки, как делал всегда, когда смущался.
— Нет! — возмутился он, прижимая руку к сердцу, как будто был тяжело ранен. — Я великий! — Он тут же прекратил притворяться обиженным и снова повернулся к зеркалу, чтобы полюбоваться своим профилем и по-прежнему наблюдать за Фрицем. — Ты только посмотри на это, Фриц. Ты действительно превзошел себя на этот раз с изменением формы, я имею в виду, черт возьми! Я еще даже не полностью одет, и я едва могу принять свой собственный потрясающий образ! — Говоря это, он подмигнул своему королю в зеркале, одарив его дерзкой ухмылкой.
Гилберт знал, что это произведёт желаемый эффект. Фридрих радостно рассмеялся, и этот музыкальный звук наполнил грудь Пруссии теплом, когда он услышал его; почему же его король не смеялся так раньше? Это было потрясающе. Покачав головой, Фриц оттолкнулся от стены и медленно подошёл к нему, все время посмеиваясь.
— С этого момента я запрещаю тебе приближаться к озёрам, — сказал он, останавливаясь рядом со своим народом. — Я не хочу потом тратить время на то, чтобы посылать людей выуживать твоё тело из воды.
Гилберт усмехнулся, бросив на Фридриха сердитый взгляд.
— Пожалуйста, я не какой-нибудь глупый грек, который не умеет плавать, — сказал он. — Кроме того, вода все равно испортит эту форму.
Он откровенно рассмеялся над долготерпеливым стоном Фрица и выпрямился, глядя на них обоих в зеркало. Они не так уж сильно отличались, подумал он. Фридрих был одет практически так же, как и он, только без серебряных кружев, в синий сюртук с красными лацканами. По сравнению с остальными армейскими мундирами он был чрезвычайно прост, коса на плече и шляпа с перьями придавали ему хоть какое-то достоинство, но именно простота его одежды выделяла его среди других офицеров. Принимая во внимание то, как его король одевался при дворе, Гилберт счёл эту униформу приятной переменой. Он усмехнулся про себя, скривив губы в манере, которая, как он знал, выглядела немного дикой, и вызвала безумный свет в его глазах. Он практиковал этот взгляд веками, еще когда был рыцарем, и простые люди часто кричали, что он демон, и пытались сжечь его заживо, и вместо того, чтобы скрыть, кто он такой, он гордо выставлялся напоказ.
Он увидел, как Фридрих поднял бровь.
— Тебе лучше держать этот взгляд при себе, — сказал Фриц, хотя и улыбался. — Ты ухмыляешься, как дьявол.
— Отлично! — Гилберт рассмеялся, высоко подняв голову. — Я хочу, чтобы все было именно так.
Он повернулся к столу, на котором лежали его перчатки, медали и плащ. К шляпе были приколоты «дубовые листья», увековечивающий его заслуги в Тридцатилетней войне, а на левой груди красовался орден Черного Орла. Рядом с ним лежала еще одна медаль, выполненная в виде синего креста с золотыми инкрустациями между гербами, новая медаль, которую Фридрих только недавно изготовил, и которая называлась Pour le Mérite и считалась теперь высшей наградой ордена, и Гилберт был первым, кто ее получил. Фридрих сказал ему, что одного его существования вполне достаточно для этого, с тем искренним голосом и мягкой улыбкой, от которой у него перехватывало горло при одном воспоминании об этом. Конечно, он не мог носить все свои медали, это было только для церемоний, и у него уже было их слишком много, чтобы один человек мог получить их за всю свою жизнь, поэтому он держал их только для самых важных случаев. Ярко-красный плащ был застегнут на плечах, и, наконец, он натянул перчатки, белые по сравнению с жёлтыми у Фридриха.
— Ну вот, разве я не выгляжу самой потрясающей вещью, которую ты когда-либо видел? — сказал он Фрицу, приняв позу, поставив одну ногу на табурет и положив локоть на колено.
— Да, — к его изумлению, ответил Фридрих.
Глаза Фрица блуждали по нему в зеркале, прежде чем его регент действительно повернулся к нему, ухмыляясь.
— Должен сказать, что для человека, который часто подтрунивает надо мной за то, что я одеваюсь слишком экстравагантно или потакаю «французским вкусам», как он это называет, ты, без сомнения, самый большой позёр из всех, кого я когда-либо встречал. Если бы мои придворные проводили треть времени, как ты, разглядывая себя в зеркале, я бы проводил большую часть своих дней в одиночестве. — Он протянул руку и пробежал пальцами по плащу Гилберта, затем вниз к медалям, мягко проводя по ним кончиками пальцев. — Но на поле ты будешь очень хорош, — мягко добавил он, убирая руку.
В выражении его лица было что-то странное, чего Гилберт никак не мог понять, какое-то чувство, которое он скрывал. Не то чтобы в этом было что-то необычное, но по какой-то причине Гилберт почувствовал, что его позвоночник покалывает, и это было не совсем неприятно, когда он заглянул в глаза своему королю.
— Значит, все эти «позёрства» все еще вызывают ваше одобрение? — спросил он, снова выпрямляя спину, чтобы показать все своевеличие.
И снова глаза блуждали по нему, лицо Фридриха старательно оставалось пустым, лишь намёк на признательность выдавал его истинные мысли. Через несколько секунд он кивнул и снова улыбнулся.
— Идеально, — сказал он, постукивая пальцами по набалдашнику трости. — я никогда не видел более ухоженной формы, чем твоя, Гилберт.
— Ну, я потрясающая, и единственный раз, когда я забочусь о том, чтобы поддерживать опрятный внешний вид, — это когда я в армии. Такая дисциплина отражается и на солдатах. — Он опустил ногу и слегка повёл плечами. — Могу я теперь пойти на плац, мой Король? Ты же знаешь, что мы все должны быть там и в полной готовности к твоему приезду.
— Да, конечно, — сказал Фридрих, отмахиваясь от него с широкой улыбкой. — Я не сомневаюсь, что твои солдаты будут великолепны, особенно если ты поведёшь их за собой.
Настала очередь Пруссии рассмеяться, и его улыбка вновь появилась, когда он бросил на Фридриха надменный взгляд и повернулся, чтобы уйти, пока король не сводил с него глаз. Теперь, когда страна больше не стояла перед ним, Фридрих мог позволить своим эмоциям ясно отразиться на лице, мучительное желание исказило его черты, когда он смотрел, как уходит Гилберт. Его голодные глаза следили за каждым его движением с той же безнадёжной тоской, какую испытывал бы человек, если бы единственное, чего он по-настоящему хотел в жизни, было прямо перед ним, и при этом все время знать, что он никогда, никогда не сможет этого получить.
