Dip Your Feather Wisely

      Лодка была устойчивой. Когда он перегнулся через борт, его сердце бешено забилось в груди от этого ощущения. Королевская яхта. Для большинства было бы честью ступить на неё, но Фридрих знал, что это на самом деле: тюрьма. Куда было идти? Бежать? На пристани стояли стражники, единственный выход от корабля, и они остановили бы его, если бы он попытался уйти. В конце концов, он просто пытался убежать и…       Его руки крепче сжали леера. Король не мог об этом не знать. Знай, что его сын планировал бежать в Англию, боже, что он собирался делать? Какая-то циничная часть его разума фыркнула: «Ты уже знаешь», — и это никак не успокоило его нервы.       Детоубийство. Это слово нечасто произносили, и, несомненно, скоро его услышат все дворы Европы.       Вода игриво плескалась о край корабля, как бы издеваясь над тем, что вот-вот должно было произойти. Он видел своё отражение в воде под собой: бледное и болезненное. Возможно, ему стоит просто броситься за борт и избавить отца от неприятностей. Он умел плавать, но было бы несложно позволить своим конечностям замереть и погрузиться под воду. Но это займёт слишком много времени, и кто-нибудь сможет вскочить и спасти его. Может, проткнуть себя мечом. Нет, слишком медлительно и варварски. Кроме того, было бы больно. Он подавил дрожь. Может, чтобы вырвать у охранника пистолет из рук и застрелиться?       Теперь возникла мысль, но Фридрих не был уверен, насколько легко он сможет отбить оружие у одного из них. Особенно с учётом того, что мужчины возвышались над ним. К чёрту его отца и его глупую, странную одержимость высокими мужчинами.       Он не собирался сбегать, но он молился, чтобы Катте, по крайней мере, сбежал. Он написал ему об их обнаруженной схеме и умолял человека спасти себя.       «Пожалуйста, не будь идиотом, Катте», — умолял он воду, как будто она могла слышать его мысли и передавать их возлюбленному. — «Хотя бы раз в жизни не будь благородным, не будь таким самоотверженным и заботливым и просто уходи. Оставь меня и спаси себя…»       Он почувствовал, как его горло перехватывает, слезы наворачиваются на его глаза, и одна из них падает, чтобы присоединиться к реке внизу. Пусть с ним будет все в порядке, дай Бог, пусть он будет в порядке. Для него было уже слишком поздно, но Катте…       Звук тяжёлого ботинка, ударяющегося о палубу, был похож на звук удара гвоздя в гроб, и он изо всех сил старался не подпрыгнуть. Эти шаги были безошибочными, теперь он знал их тяжесть и темп наизусть. Он не хотел смотреть ему в глаза, не давал ему возможности даже признать его присутствие. Он смотрел вперёд, стараясь оставаться отстранённым и спокойным в своём маленьком мирке. Пусть король придёт к нему, а не наоборот. Он не пойдёт на избиение как гончая.       — Фридрих! — вопил голос, как всегда, сердитый и властный.       Он остановился, как будто крик его не беспокоил, вся его поза излучала прохладу, когда он повернул голову, чтобы посмотреть на него…       …повернулся прямо под удар трости, попавшей ему прямо в лицо.       Что-то треснуло, и он испуганно вскрикнул, защита полностью разрушилась вспышкой горячей агонии, которая пронзила его мозг. Он отчаянно попятился, удерживая равновесие только потому, что одна рука снова ухватилась за поручень, а другая отчаянно схватилась за лицо, покрытая кровью. Этот ублюдок, этот проклятый засранец, он позвал его по имени, он знал, что он повернётся, он назвал его имя, чтобы он мог ударить по лицу. Король никогда раньше не бил в лицо, во всяком случае, тростью.       Вспышка гнева пробудилась в нем при мысли о том, что его отец намеренно ударил.       — Никогда ни одно лицо Бранденбурга не страдало подобным образом! — закричал он, его голос был искажён болью и травмой.       Его нос был сломан, ему не нужен был врач, чтобы сказать ему об этом, он почувствовал, как он сломался, и теперь он был изогнутым, и кровь продолжала литься из него маленькими ручейками, стуча по его одежде и палубе яхты. Она была у него во рту и забивала носовые пазухи, горячая медь покрывала его язык и горло, когда он проглотил немного.       Лицо короля исказилось от его слов, и он двинулся вперёд, снова размахивая окровавленной тростью и крича что-то, что заставило Фридриха отступить. Он знал, что на этот раз угрозы смертью были реальными. В глазах его отца была особая ярость и безумие, которые он видел только однажды, когда душил его верёвкой. Слуги и несколько солдат немедленно вмешались, пытаясь удержать разъярённого Короля и защитить его от следующих ударов, в то время как Фридрих стоял, дрожа и кружась от боли.       Он снял перчатку и осторожно прикоснулся к своему лицу. Он был удивлён, насколько хорошо нос зажил, даже не изогнутым, а с характерным узлом прямо над тем местом, где была сломана кость. Он вздрогнул при воспоминании и убрал руку. Учитывая агонию допросов и тюремного заключения, которые последовали после этого, когда половина его лица была обмотана бинтами, чтобы помочь его носу зажить должным образом, было удивительно, что все прошло хорошо.       Он лежал на койке, наполовину сошедший с ума от лихорадки и галлюцинаций, мучивших его душу без всякой надежды на освобождение. Его голова была горячей, опухшей и тяжёлой, и она покачивалась с каждым его вдохом. Ему приходилось дышать через рот, чтобы получить воздух, во рту пересохло от всего этого. Потом такие простые действия, как сидение и даже разговор, были для него агонией. Когда он двигал челюстью, чтобы что-то сказать, он напрягал все неправильные мускулы на лице и заставлял себя морщиться от боли каждый раз, когда разговаривал.       Когда они наконец развернули его лицо и сняли шину, он был поражён тем, как он выглядел. Он ожидал увидеть ужасный, искривлённый нос, подобный тем, что он видел у мужчин в барах в недостойной компании. Он не был наклонным и не изогнутым, он был по-прежнему прямым и длинным. Но на его коже красный шрам от того места, где ударила трость, и, проведя пальцами по переносице, он почувствовал небольшую шишку под шрамом. Было больно, когда он прикоснулся к носу       Король вздохнул, убрал руку обратно в перчатку и демонстративно проигнорировал красные глаза, которые смотрели на него с беспокойством. Гилберта не было рядом, чтобы защитить его от этого приступа гнева, и он знал, что страна все еще чувствует себя виноватой.       — Перестань мучить себя из-за этого, — сказал он, коротко взглянув на него. — Это не твоя вина, это дело прошлого.       — Как только ты перестанешь это делать.       Он покачал головой, и на его лице появилась сардоническая улыбка.       — Я стараюсь не делать этого, — сказал он, поднимая шляпу и надевая ее на голову. — Но моя память настолько остра, что я не могу не порезаться.       Он замолчал, повернулся и направился к двери, чтобы поговорить с пажом снаружи.       Он проигнорировал раздражённый взгляд, покалывавший его шею. Пусть Гилберт попытается вырвать это воспоминание из памяти, он не собирался забывать.