Сага о Пути Королей

Наступила и снова прошла зима, как всегда суровая, с продолжительными штормами на море и снежными буранами, иной раз до половины заносящими снегом дома, так что приходилось брать в руки лопату и откапывать себе выход на белый свет. И все-таки, несмотря ни на что, и зима могла быть веселым временем для тех, кто умел себя развлечь. Ходить на лыжах каждый житель Земли Фьордов учился немногим позже, чем своими ногами, так что глубокий снег не мешал им. Смелые охотники часто уходили в лес, преследуя зверей, которым зимой приходилось куда тяжелее. Их примеру следовал и Торвальд с друзьями. И сколько ликования было, когда им удалось окружить и убить застрявшего в глубоком снегу оленя, а потом всем вместе не без труда дотащить его домой! Весело, назло свирепствовавшей пурге, справили Зимний Праздник - Йоль, знаменовавший переход к весне, после которого солнце все дольше задерживается на небе. Весь Сванехольм, за исключением дряхлых стариков и совсем маленьких детей, собрался на поле возле Священной Рощи - единственном месте, пригодном для гулянья такой большой толпы. Когда праздник прошел, снег на поле совсем растаял, перемешанный в кашу множеством ног, распаленный большими кострами, на которых жарились целиком бычьи и свиные туши. А потом через костры прыгала разгоряченная молодежь, все юноши и даже некоторые девушки старались превзойти друг друга - этим последним приходилось подбирать юбки, но подобным вольностям во время праздника никто не придавал значения. Некоторые из молодых людей, особенно стремящихся показать удаль, брали своих невест в охапку и прыгали через костер вместе с ними. За такими парами все смотрели особенно внимательно; считалось, что, чем удачнее будет прыжок, тем счастливее сложится семейная жизнь. И, если кто-то из парней не допрыгнет со статной красавицей на руках, приземлится на границе пылающих углей и подпалит себе пятки, а то еще опустит руки и позволит поджечь ей подол платья - никто не осудит девушку, что разочаруется в слабосильном и раздумает выходить за него замуж. Хуже, если его недостатки выяснятся позже, когда уже есть жена и дети. Торвальд заинтересовался было широкими кострами, но с сожалением вздохнул, понимая, что его распорядители игр не допустят соревноваться со взрослыми парнями. Что до пар, то к ним он питал вполне обоснованное мальчишеское презрение, и поспешил поскорее увести свой "хирд" подальше, на другую сторону праздничной поляны, где проводились бои коней. Здесь было на что поглядеть. Свирепые гривастые жеребцы, загнанные по двое в узкий загон, где едва хватало места повернуться, лягались подкованными копытами, грызли друг друга, дико визжали и ржали, вращая налитыми кровью глазами. Снова и снова они сшибались грудью, точно берсерки, с кровавой пеной на изгрызенной морде. Случалось, что один из противников падал замертво, и победитель топтал его. Но чаще обоих, измученных и присмиревших, уводили прочь, а зрители спорили, кто победил, и нехотя платили проигрыш. Потом в загон вталкивали новую пару коней, знатоки разглядывали их и предлагали сделать ставки. Если животные поначалу не хотели драться, их подгоняли дубинками и кнутами, пока те не свирепели. Любой желающий мог здесь сделать ставку на одного из бойцов. Иные из особенно азартных викингов за один день могли проиграть всю свою долю добычи из последнего похода или целую усадьбу, стадо коров или овец. Хотя, разумеется, подобное осуждалось, как и любые излишества, но ни один конунг не пытался запретить игры. Чем-то же надо было развлекаться людям в долгие зимние дни, когда невозможно ни выходить в море, ни работать на земле. Да и не так уж много в году праздников, когда бы люди могли себе позволить лишнее. У мальчиков, понятно, еще не было собственного имущества, чтобы ставить на приглянувшегося жеребца, но и они наблюдали за кровавым развлечением столь же азартно, как и взрослые. Ни один не смел отвести глаз, даже тихий и робкий Толе, которого друзья порой дразнили Девчонкой, даже самые маленькие - сыновья Харальда конунга, близнецы. Наиболее хладнокровные же еще и обсуждали перипетии недавних боев, рассуждая, почему победил тот или иной конь. Торвальду больше всех понравился крупный вороной жеребец с широким, как у быка, лбом; тот, упав было на колени под натиском гнедого противника, яростно вцепился зубами ему в плечо, а потом поднялся и забарабанил копытами по его ногам и ребрам. В том жеребце поистине обитал дух воина; в нем юный сын Арнульфа, еще не видевший битв, наглядно разглядел, как должен сражаться викинг, если хочет достичь победы и быть достойным милости богов. Рядом кружились в причудливом танце ряженые, изображая разных животных и таинственных существ: троллей с огромными носами, хюльдр с подвязанным коровьим хвостом, мохнатых духов леса и русалок в коронах из водорослей. Все они пели и трубили в рога, а временами завывали что-то совсем дикое, что непременно должно было испугать суровую Зиму и внушить ей, что бесполезно и пытаться покорить людей, которые умеют так веселиться. Постепенно мальчиков, одного за другим, закружило бешеное веселье, и они присоединились к хороводу. Уж конечно, в тот праздничный день никому из жителей Сванехольма не было холодно! В обычные же дни Торвальд не уставал усердно учиться всему, что должен уметь викинг. Но пока в его жизни все оставалось по-прежнему. Даже Харальд конунг теперь, бывало, замечал про себя: до чего же быстро взрослеет его племянник! Но, когда Торвальда хотели взять на воспитание родичи по матери - родители и братья покойной королевы Тюры, Харальд отказал им в этом. Их владения лежали слишком далеко к югу, поблизости от земель мятежника Хильдебранда, а тот, как докладывали Харальду его разведчики, все копил силы, строил драккары и собирал викингов, а недавно еще надумал жениться вторым браком на дочери британского короля. Отослать Торвальда к нему в пасть было бы опрометчиво. Как-никак, мальчик был пока еще законным наследником в роду Асгейра. В том, что это действительно так, Торвальд неожиданно убедился той же весной, да еще как! Когда на зазеленевшие склоны предгорий выпустили стадо ошалевших от радости коров, носившихся, задрав хвосты, с ними пошла и матушка Гро. Ей становилось тоскливо в четырех стенах вместе с больными и маленькими детьми; в концу долгой зимы она худела и бледнела, становилась мрачной, и, чтобы придти в себя, ей было нужно снова вдохнуть чистый воздух, не пропахший дымом, насладиться теплом солнечных лучей, коснуться молодой травы и полевых цветов, каждый из которых она знала по имени и свойствам, и учила тому же своих сыновей. В тот день Торвальд и Фридмунд пошли в поле вместе с ней, подражая мальчишкам-пастухам. Впрочем, им особенно не было дела до рогатых подопечных матушки Гро. Куда интереснее было забираться выше, туда, где каменная россыпь переходила уже в настоящие скалы, поросшие вереском и низкорослыми, с перекрученными ветками деревцами. Там они нашли пещеру, из которой выскочила и скрылась в кустах лисица, видимо, искавшая место для логова. Потом, так как солнце поднялось высоко и палило уже по-летнему, обоим захотелось пить, и они зачерпнули воды из стекавшего со скал ручейка с такой ледяной водой, что от нее заломило зубы. И тут же чья-то большая черная тень накрыла их со спины... В это время Гро была далеко внизу. Она сидела на камне, глядя на пасущихся коров, и, освещенная солнцем, казалась частью окружающей природы, такой же, как живой ковер из трав и цветов, как ручей и темная громада скал поодаль. Наслаждаясь солнцем, свободно распустив пышные волосы, такие же светлые, как его лучи, она прищурила глаза и тихонько напевала. Птицы, ничуть не боясь женщины, слетали к ней и щебетали песенки, подбирая брошенные для них зернышки. За сыновей Гро не волновалась. Если бы что-то случилось, она бы сразу узнала по голосам крылатого и шерстистого народца. Вдруг из расщелины в скале, жалобно пища, вылетел жаворонок. За ним с печальным криком над ее головой пролетел дрозд. Гро мгновенно насторожилась. Птицы летели сверху. В траве прошуршала изящная охотница ласка. Вокруг головы женщины закружилась с писком синица, как будто хотела о чем-то ей рассказать. В небе закаркали вороны. Но Гро уже не слушала их. Она мчалась по выступам скалы вверх, не разбирая дороги, чувствуя, как в ней копится гнев. Кажется, поддайся она ему - стерла бы здесь все в порошок вместе с этим очаровательным уголком под солнцем... Торвальд как раз успел вскочить на ноги, чтобы увидеть перед собой высокого человека, в одной руке державшего боевой топор, другой небрежно сматывающего ременный аркан. Викинг, и притом совершенно точно не из Сванехольма! Мальчики переглянулись, и Фридмунд жестом показал, что тоже никогда не встречал незнакомца. Торвальд сделал знак: "Не беспокойся", - у него с друзьями была создала целая система знаков, их тайный молчаливый язык. - Кто ты и куда идешь? - сдержанно, но твердо обратился он к незнакомцу. Тот остановил на мальчике внимательный взгляд, словно проверяя что-то. - Ты - сын Арнульфа конунга? - уточнил он. Торвальд кивнул, на всякий случай пытаясь незаметно достать висевший на поясе кинжал. Но он не успел - Фридмунд рядом с ним упал от удара обухом топора. Торвальд страшно закричал и бросился вперед. Ему не было дела до того, что перед ним - взрослый, сильный и вооруженный мужчина, он лишь знал, что тот только что убил или ранил его брата, и он должен расправиться с ним. Миг - и рука незнакомца обагрилась кровью. Тот вскрикнул и выронил аркан. Но это был опытный воин - он начал не спеша обходить мальчика, держа дистанцию и не позволяя ему приближаться. Оглянувшись, Торвальд заметил у себя за спиной скалистый обрыв, а перед ним, куда бы он не метнулся, возникало лезвие топора. - Видишь, мальчик, деваться тебе некуда, - хрипло произнес раненый враг. - Придется тебе пойти со мной. Не бойся, мне велели тебя привести живым и здоровым. У Торвальда, конечно, нашлось бы что на это сказать. Но только он не слушал вражеских предложений, потому что с раскрытым ртом смотрел вниз. Там, прыгая по камням быстрее горной козы, мчалась ведьма - жуткая и косматая, с буро-зеленой кожей и огромными горящими глазами; она вытянула вперед длинными костливые пальцы, оканчивающиеся когтями как у рыси. Изумленный Торвальд успел еще разглядеть копыта на ее ногах и самый настоящий длинный коровий хвост, которым она бешено хлестала себя по бокам; его ничуть не скрывало подобие одежды, сплетенное из травы. Увидев незнакомца, она жутко закричала, и мальчик поразился еще больше, узнав этот голос. Это было невозможно, и все-таки... Разве что грива золотых волос позволяла теперь ее узнать, хоть сейчас они были куда более лохматыми, и их украшало некое подобие венка из трав, нелепое на голове жуткой ведьмы. При этом внезапном появлении незнакомец оцепенел от ужаса; топор со стуком упал к его ногам, но он даже не заметил этого. Но, когда ведьма издала новый жуткий вопль и двинулась к нему, хищно изгибая когтистые пальцы, пришлый викинг вдруг дико заорал еще громче нее, вытаращив глаза, точно вдруг сошел с ума. Бросился в сторону, как совсем недавно метался Торвальд, уворачиваясь от него. И сорвался вниз. Мальчик видел, как он покатился вниз, обламывая кусты и пятная камни своей кровью. Сам он, потрясенный увиденным, упал на колени, не сразу оказавшись в силах подняться или хотя бы принять решение. Теплая мягкая рука осторожно коснулась его плеча. - Не бойся, мой зубренок, все прошло. Он больше никогда не тронет моих детей. Мальчик поспешно обернулся. Рядом с ним сидела матушка Гро, такая же, как обычно, ничуть не изменившаяся после того, как он расстался с ней на поляне. У нее на коленях лежала голова Фридмунда; тот уже очнулся, но мать не позволила ему подняться. - Тихо, мой мальчик. Я не думала, что вам придется вот так встретить своего первого врага... - Матушка Гро? - тихо и недоверчиво переспросил Торвальд; быть может, не следовало говорить об этом, но он чувствовал, что, если не получит ответ, больше ничто в его его жизни не будет идти как раньше. - Я видел... Это была ты! - Ну да. Я - одна из Скрытого Народа, тех, кто обитал в лесах и горах раньше, чем пришли люди, - проговорила она как обычно, певучим голосом. - Мне очень жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так. Я боялась открыться. А теперь ты знаешь сам... Еще не сразу Торвальд пришел в себя, заново узнавая приемную мать - как всегда красивую, ничуть не постаревшую за те годы, что прожила в конунговой усадьбе. И волосы, с которых в спешке спало вдовье покрывало, легли гладко. И ни когтей, ни копыт, ни хвоста... впрочем, под широким подолом платья он все равно незаметен. - А Фридмунд? - спросил мальчик, не сразу осознавая то, что ему только что довелось узнать. Услышав свое имя, молочный брат пошевелился и протянул Торвальду руку, слабо улыбнувшись. - Теперь и всегда я твой брат, медведь ты рыжий! - проговорил он. - Фридмунд - человек, как его отец, - проговорила матушка Гро, помогая сыну подняться. - Я не могла бы передать своих сил сыну, только дочери. Так что его никто у тебя не отнимет, не бойся. Я буду спокойна, зная, что мои сыновья доверяют друг другу. Торвальду мгновенно стало стыдно, и его лицо сделалось одного цвета с волосами. - Я знаю, матушка! Я и не думал сомневаться ни в тебе, ни во Фридмунде. Просто я не мог поверить, когда увидел это... Гро крепко обняла обоих мальчиков, как большая птица своими крыльями. - Даже к лучшему, что ты узнал все вовремя. А теперь пойдем домой. Надо сообщить конунгу об этом... несчастном. В усадьбе приняли случившееся более чем всерьез, узнав, что неизвестный викинг напал на мальчиков. Разумеется, мальчики вместе с матушкой Гро преподнесли эту историю иначе: якобы враг сам сорвался со скалы, погнавшись за Торвальдом, и ни слова об участии женщины. Но посланные конунгом люди обыскали тело и нашли приколотую со внутренней стороны плаща пряжку в виде золотого дракона, привставшего на задние лапы и изрыгающего огонь. - Родовой знак Хильдебранда Торгаша, такие пряжки носят в знак отличия его лучшие воины, - мрачно произнес Харальд, вертя в руках пряжку, пока не сломал ее. - Торвальд говорит, тот человек знал его. Значит, за ним послали не какого-нибудь случайного наемника. На него нацеливались всерьез. Старшие воины и кормчие драккаров, созванные конунгом для совета, переглядывались между собой. Первым взял слово Гатто, кормчий "Свирепого медведя": - Если ты уверен, что это Хильдебранд, так в чем дело? Обвини его на тинге, перед всеми ярлами и бондами Земли Фьордов. Неужто они спустят попытку похищения ребенка? Харальд насмешливо скривил губы. - Чтобы обвинить такого сильного человека, как Хильдебранд, нужны доказательства, а что есть у нас? Эта пряжка? Он скажет, что я сам велел подбросить ее. Если бы преступник был жив, можно было бы допросить его... - Но он свернул себе шею, а на лице у него такой ужас, словно он перед смертью увидел саму Хель, а то и что-то пострашнее, - Регин даже теперь говорил весело, загадочно улыбаясь. - Вот и получается, что нам нечего предъявить Хильдебранду. И не получится, пока он не даст более значимый повод, чтобы наказать его, как обнаглевшего пса, - конунг обвел присутствующих суровым взглядом серых глаз. Вульфрик Дурная Смерть сказал ему, как бы между прочим: - Теперь ты видишь, мой конунг, что даже врагам есть дело до твоего племянника. Если бы похищение удалось, проклятый пожиратель падали, справедливо прозванный Торгашом, мог бы выторговать у тебя любые условия. Или еще хуже - попытался бы настроить его против тебя, и приобрел бы отличный предлог для войны - восстановление законного наследника. Хорошо, что мальчик умеет постоять за себя. Рассек руку тому негодяю от запястья почти до локтя, - в голосе викинга слышалась почти отеческая гордость. При первых его словах Харальд помрачнел еще больше, воочию представив племянника во главе войска, явившегося свергнуть его. Но он не позволял увлекать себя тревоге о возможном будущем, в первую очередь следовало решать сегодняшние проблемы. - Значит, надо поблагодарить тебя, что ты учишь его сражаться. Продолжай учить его, Вульфрик, пока ему есть чему учиться. И по возможности приглядывай, когда он уходит из усадьбы. Так, чтобы никто из мальчишек не заметил. На том и порешили. Но ни Торвальд, ни его друзья не подозревали, что их охраняют во время частых вылазок в лес или в город. Впрочем, после неудачи первого преступника новых не объявлялось, и единственным результатом стало, что сванехольмские мальчишки еще больше гордились теперь своим вождем: ведь он уже сражался с настоящим, взрослым и вооруженным противником, и победил его! Только матушка Гро порой улыбалась с затаенной грустью. Той же осенью Торвальду довелось пережить и настоящее опасное приключение на охоте. Однажды, когда в усадьбе все готовились к приезду очередных гостей, мальчики собрались в лес, где накануне видели стадо косуль. Со старшими, уже подростками, хорошо развитыми для своих лет, увязались и трое двоюродных братьев Торвальда. Ему совсем не хотелось связываться с малышами, но избавиться от них не было никакой возможности. Старший из них, уже пятилетний Ульв, черноволосый смуглый крепыш, по крайней мере, рос серьезным и молчаливым, даже в младенчестве почти не плакал, и когда подрос, следовал за старшими, не жалуясь и не отставая. Но близнецы, стоило их оставить, могли поднять такой крик, что незаметно покинуть усадьбу юным охотникам уж точно бы не удалось. Особенно Освальд, цеплявшийся за пояс двоюродного брата, вплоть до самого леса. Гуннар был чуть поспокойнее и шел сам, хоть и поглядывал на Торвальда с тревогой, словно тот вот-вот исчезнет. - Ты для них, как для нас - твой отец или Вульфрик: образец могучего воина, на которого все хотят быть похожими, - шепнул ему по поводу братишек Фридмунд. Но о подобной славе Торвальд уж точно никогда не мечтал. - А я тут причем? У них же есть отец, притом сам конунг, за ним бы и ходили хвостом, - пожал он плечами. - Ты же знаешь, что он с ними не станет возиться, отошлет их обратно к женщинам, - рассудительно объяснил Фридмунд. - Да пусть идут с нами, что с того? Увидишь, они вырастут и поумнеют раньше, чем ты думаешь. И вот, младшие мальчики торопились изо всех сил, спеша поспеть за старшими. И все это - в полном молчании, неукоснительно соблюдаемом на охоте. Торвальд поддерживал в своем "хирде" железную дисциплину. Сам он шел впереди, держа наготове тугой лук с уже взведенной тетивой, чтобы не тратить время, не рисковать спугнуть чутких косуль. Лесная подготовка каждого будущего охотника начинается с вырабатывания плавной, бесшумной походки, без которой распугаешь в лесу всех зверей и птиц. Теперь же Торвальд удвоил осторожность, и заранее потребовал того же от своих спутников. Протекавшая через лес река расширялась в одном из пологих мест, образуя заводь, где летом гнездились утки и прилетали цапли, а, судя по следам, приходили на водопой и разные звери. Недалеко оттуда видели и косуль; наверняка, они должны были придти и теперь. Над самой заводью склонились старые морщинистые ивы, чьи корявые нижние ветви нависали над самой тропой, пробитой лапами и копытами зверей, а еще зеленые узкие листья окунались в воду. Едва впереди послышался дробный топот копыт, как Торвальд обернулся к своим и сделал знак: "В укрытие!" Все тотчас скрылись в густых зарослях, причем старшие зажали рты малышам, сразу больно исколовшимся в колючей ежевике. Под ногами захлюпала грязь, зашуршали стебли камыша. Но что до них, когда ценная дичь - вот она, на расстоянии выстрела! Изящный самец косули с небольшими рожками первым подошел к заводи, за ним последовали четыре самки ростом с козу, совершенно безрогие. Возле них забавно прыгали два пятнистых детеныша. Им, похоже, хотелось пить после жаркого, почти летнего дня, и жажда победила привычную осторожность. В это время Торвальд спустил тетиву, не в состоянии больше ждать ни мгновения. Он задыхался от волнения, лишь отчаянно надеясь, что руки не задрожат вдруг, помешав верно направить стрелу в цель. Рядом почти сразу зазвенели и другие стрелы. Пораженный первым же выстрелом самец косули забился на земле, брыкая ногами с острыми копытцами. Одна из самок, истыканная стрелами, как еж, распласталась рядом. Остальные опрометью бросились бежать, так что их теперь не догнала бы и лучшая лошадь. Торвальд ликующе вскинул руки вместе с луком, даже теперь сдерживая радостный вопль, хотя ему хотелось завопить на весь лес: "Есть!" Потом бросился к раненому животному, собираясь добить его. И, как только он подбежал, что-то мохнатое, яростно шипя и сверкая зелеными глазами, сорвалось с нависшей над тропой ветки старой ивы. Прыгнуло на шею раненому козлу, заодно сбив мальчика с ног. - Рысь! - крикнул Торвальд и покатился по мягкой болотистой земле, судорожно выхватывая нож, и одновременно пытаясь прижать коленями большую кошку, тогда как та раздирала когтями его кожаные штаны и куртку. Его друзья окружили их, размахивали руками и кричали, надеясь отпугнуть зверя. Но все напрасно: рысь уже не могла отступить, оставив добычу и нового врага. Они катались по земле, мелькая так, что невозможно было стрелять, боясь попасть в Торвальда. Один из мальчиков - это был рыжий Рудольф-аллеман, сын германского купца, оставшегося жить в Сванехольме, - в отчаянии колотил рысь обломанной веткой, но та даже не заметила нового противника, все стремясь вцепиться в горло прежнему, меж тем как он бил ее ножом. Но вот постепенно движения рыси стали ослабевать, рык и шипение стихли, острые когти разжались. Торвальд сбросил с себя издыхающего зверя и, шатаясь, поднялся на ноги. - О, великие Асы! Ты убил ее! - кричали собравшиеся мальчики. - Кажется... убил... - ответил он, отдышавшись. Сейчас только почувствовал, как у него все тело ноет от усталости, будто у него не осталось ни одной целой косточки, и как саднят царапины, которых он не замечал во время сражения. - Она царапнула тебя в лицо, - с тревогой заметил Фридмунд. - Верно, - Торвальд провел пальцами от виска к щеке, смазывая сочившуюся кровь. - Но не тяжело, кажется. - Как сказать! Чуть не остался без глаза, - возразил молочный брат, промывая его раны зачерпнутой в реке водой и прикладывая мох, как учила его мать. - Ну и перепугал ты нас! - Я и сам... Только сперва даже не понял, что это было, - сумрачно признался Торвальд, глядя, как его маленькие двоюродные братья таскают убитую им рысь, треплют ее роскошную шкуру в темных пятнах и полосах, играют кисточками на ушах. - Ого! Ну, я скажу сегодня конунгу, что, даже если его племянник будет сидеть дома, то крыша, чего доброго, обвалится, - прогремел над ухом у все еще ошеломленных мальчишек знакомый голос, и Вульфрик вышел из зарослей так же бесшумно, как они сами. Подойдя к рыси, поднял ее, вытянув во всю длину. - Ого, матерая кошка! Ты можешь собой гордиться, Торвальд: это не шутка - в девять лет убить такого зверя ножом. Если от ее когтей останутся шрамы, носи их с честью. Но мальчик не чувствовал никакой гордости, он с сомнением покачал головой. - Мой отец сломал бы хребет такой рыси без всякого оружия, - сумрачно заметил он. - Скоро ты скажешь, что твой отец мог бы пинком прогнать медведя, как шавку, и пригвоздить копьем морского змея, - усмехнулся Вульфрик. - Все мы люди, сын Арнульфа, и тебе, по крайней мере, дано все, чтобы вырасти не слабее своего отца... Ну а теперь, пожалуй, пора возвращаться домой. Если тебе не нравится рысь, позволишь мне взять ее? Отличный мех, пойдет на шапку, да и на опушку для зимнего плаща хватит, - хитро подмигнул викинг. - Ну нет, рысь я, пожалуй, возьму себе, - встрепенулся Торвальд и, забрав зверя, повесил на плечо, как обыкновенно охотники носили свою добычу. - То-то же, - удовлетворенно кивнул Вульфрик, ухватив одну из убитых косуль, тогда как мальчики взялись за другую. - Теперь поспешим домой. О твоих ранах надо позаботиться, Торвальд, да и вас, верно, уже хватились. Правда, сегодня прибыли гости - Галмар ярл из Хормунд-фьорда и его дочь, госпожа Ингрид...