Сага о Пути Королей

По возвращении домой известие о подвиге сына Арнульфа широко распространилось, и его новое имя быстро вытеснило прежнее. И сам Стирбьерн, не привыкший к льстивым восхвалениям на пиру, это имя принял как должное. Его он заслужил и мог носить по праву. Сразу же по возвращении домой он принес в жертву Тору двух козлов, белых, длинношерстных и круторогих, настоящих потомков Таннгриостра и Таннгриснира, в благодарность за посланное Сокрушителем Йотунов вдохновение, что помогло ему одержать победу. Одно лишь беспокоило юношу - как примут его оставшиеся дома друзья, не отделила ли его от них навсегда война, на которую их не взяли? В первые дни действительно ощущался холодок отчуждения, хоть он явился перед ними как был, их прежним другом детства, без доспехов и яркого плаща. Все равно он теперь был викинг, повернувший исход битвы и спасший жизнь конунгу, они - мальчишки, которым пока еще позволено лишь смотреть со стороны на таких, как он, и мечтать отличиться в свою очередь. Понадобилось некоторое время и ночной поход в лес, чтобы юноши, ужиная у костра мясом подстреленного кабана, могли вновь осознать себя частью единого целого. - Подождите, парни: я чувствую, именно нам предстоит добить подлого пса Хильдебранда, - усмехаясь, сказал им Стирбьерн. - Он ведь снова удрал, так что, верно, нам еще придется скрестить с ним мечи. И уж мы постараемся, чтобы именно нам досталась победа! С радостным волнением, пожалуй, не уступавшим тому,что он испытал, впервые услышав из уст воинов свое новое имя, Стирбьерн увидел в отблесках пламени, рыжих, как его волосы, что лед в глазах его друзей постепенно тает, сменяясь знакомыми ему беспокойными огоньками. Теперь они готовы были сдвинуть горы, чтобы оказаться достойными их дружбы. Фридмунд первым положил руку на плечо молочному брату. - Не очень-то заносись, медведь ты рыжий: вождь без воинов сражение не выиграет! А между тем, в скором времени стало известно, что Хильдебранд с уцелевшими сыновьями вернулся в свои прежние владения, вопреки решению тинга. У изгнанника оставалось еще достаточно людей, так что вновь выбить его оттуда возможно было лишь силой. Харальд конунг стал готовиться к новому походу, но к тому времени настала зима, и пришлось отложить до весны окончательное наказание врага. Пока же приходилось оставаться дома, Харальд выполнил свое обещание - взять на воспитание сына своего погибшего родича Эйвинда. Владения того лежали в трех днях пути к западу от Сванехольма, и конунг поехал туда в санях, с десятком викингов. Кроме них, его сопровождали верхом Стирбьерн и Фридмунд, а также Ульв Черный, уже десятилетний подросток, такой же сумрачный и нелюдимый, как в детстве. Стирбьерн был одним из немногих, кто проявлял к Ульву какой-то интерес; он предложил мальчику поехать с ними, и тот согласился. Харальд поднял брови, заметив Ульва, но ничего не сказал. Дорога была долгой, и мороз, поначалу лишь слегка пощипывающий кожу, теперь уже сек ее, как кнут. Хорошо, что путники намазали в дорогу лица и руки гусиным жиром, иначе не миновать бы обморожения, несмотря на овечьи рукавицы и поднятый меховой воротник. Дыхание людей и лошадей клубилось облачками пара. Из-под копыт летела снежная пыль, иногда ветер поднимал поземку, и в воздухе, как стаи ос, носились колючие снежные вихри. То и дело вспархивали белые куропатки или выпрыгивали зайцы, таившиеся так ловко, что из в двух шагах было не отличить от снега. Фридмунд успел застрелить одного зайца, схватившись за лук прежде, чем тот ускакал. Дни, а особенно ночи были сухие и ясные, но очень холодные. Большая и круглая луна проливала свой мертвенно-бледный свет на землю, так что небо с колючими кристаллами звезд казалось темно-синим, а снег под ними - голубым. Красивое зрелище, но опасное; одинокий путник вряд ли смог бы проделать такой путь, выбился бы из сил и замерз, или был бы растерзан волками, вой которых часто слышался неподалеку. Но напасть на целый отряд серым хищникам было не под силу, и они уступали дорогу. Горный Приют, усадьба покойного Эйвинда, терялся в могучих сугробах, так что конунг со спутниками не сразу заметили темнеющие крыши. В летнее время это было красивое место, утопавшее в цветах, которые любила выращивать жена Эйвинда. Теперь же во всем здесь ощущалась тревога и запустение, словно местные жители нарочно позволили зиме отгородить себя от окружающего мира, надеясь, что он о них забудет. И встретившая Харальда в Большом Зале женщина во вдовьем покрывале без украшений судорожно прижала к себе маленького мальчика в пестром наряде, худенького, бледного и рыжеволосого. - Зачем ты приехал сюда, конунг? Оставь нас в покое! - закричала она, глядя огромными расширенными глазами, светившимися на ее изможденном лице. - Сначала мой муж погиб за тебя, а теперь ты и сына хочешь забрать? Не отдам его! Разумеется, ребенок, почувствовав страх матери и придавленный ею, заплакал, точнее - пронзительно завизжал, точно его собирались убить. На этот вопль из дальних покоев выбежали еще три женщины - мать покойного Эйвинда и две его оставшихся незамужними сестры. Они прибавили свои голоса в и без того невыносимый шум, причем одна из женщин помоложе упала на колени возле плачущего мальчика, обвила его распущенными волосами и полами своего мехового плаща, заворковала, как над грудным младенцем: - Не плачь, наш маленький Йорм, наш рыженький огонечек! Не отдадим тебя ни волку, ни рыси, ни медведю, и никакому другому хищнику. Будешь расти на радость матери и нам, одиноким... - Довольно! - даже люди, приехавшие с Харальдом, вздрогнули от неожиданности, настолько резко прозвучал его голос. А он подошел к столпившимся женщинам и довольно грубо выхватил у них ребенка, внимательно оглядел его. - Я забираю его сегодня же. Мальчика должны воспитывать мужчины. А у вас из него вырастет муж женовидный! Действительно, на маленьком Йорме была надета длинная, до колен, шерстяная рубашка, вытканная причудливыми узорами, на ногах - лапландские сапожки из мягкой кожи, тоже вышитые красными и синими бусами, сверху накинута песцовая шубка. Длинные волосы мальчика, огненно-рыжие, светлее, чем у Стирбьерна, были заплетены в две косы, перевитые ремешками с медными бусами. Со стороны Йорма, сына Эйвинда, вполне можно было принять за девочку. В крепких руках Харальда он перестал плакать и спросил его любопытствуюшим и вместе с тем требовательным тоном: - А ты кто такой? - Я конунг Земли Фьордов, и ты теперь будешь жить у меня, - сурово произнес Харальд. - Это тот, кто погубил твоего отца, а теперь хочет отобрать и тебя! - воскликнула мать Йорма, пытаясь высвободиться из кольца рук одного из сванехольмских викингов, чтобы броситься к сыну. У Харальда уже голова шла кругом: он не привык к капризам женщин и детей, и сейчас ему особенно недоставало Ингрид, которая могла бы их успокоить мягко. Но, увы, королева скоро должна была родить, и ей нельзя было ехать. Значит, приходилось действовать самому, уже не выбирая методов... - А ну утихни! - даже опорные столбы дома, казалось, дрогнули от повелительного рыка конунга. Вдова вздрогнула и часто замигала, но он отвернулся от нее и заговорил со старшей из женщин, матерью Эйвинда, сочтя ее более разумной: - Так вот, тетушка Аста, ребенка я у вас забираю. Так будет лучше для него. Успокойтесь и примите это как должное. Да соберите для него вещи, только получше. То, что сейчас на нем надето, троллям на смех! Некоторое время слышались только всхлипы четырех женщин. Наконец, старуха тихо проговорила: - Может, еще хоть на год его оставишь дома? Йорм часто болеет, кто в Сванехольме будет ухаживать за ним? Пусть хоть немножко подрастет, окрепнет... Как бы в тон ей мальчик заныл, уворачиваясь от жестких рук конунга: - Я устал, у меня болит голова! Хочу под одеяло, чтобы мама спела колыбельную. Его мать снова рванулась, как медведица, но Харальд отстранил ее. От его взгляда не укрылось, что глаза у маленького Йорма, зеленые, как морская вода, глядели хитро и вовсе не сонно. В этом доме, в окружении заполошных баб, голова могла, конечно, заболеть не только у ребенка, но больше похоже было, что Йорм успешно выучился притворяться, добиваясь чего угодно от обожавших его матери, бабушки, теток. Вряд ли Эйвинд мог один взять над ними верх, а уж когда его не стало... Конунг подумал, что мальчик уже сейчас растет не простым. Но тем важнее было позаботиться о нем. - Здесь не о чем говорить! - резко бросил он женщинам. - Я, как конунг и как старший в роду, беру Йорма на воспитание. В Сванехольме он будет расти среди своих сверстников и лучших викингов Земли Фьордов. Ведь он тоже происходит из рода Асгейра Смертельное Копье, из которого недаром с давних пор выбирают конунгов. Вот, поглядите, какими растут юноши из нашего рода, - он показал за стоявших за его спиной Стирбьерна и Ульва, за неимением здесь прямых наследников. Юноши насмешливо переглянулись. Им вовсе не понравился новый родственник; они, еще не забывшие собственное детство, не могли считать жеманного плаксивого неженку достойным потомком конунгов. - Не повезет тому вождю, что возьмет его на свой драккар, - задумчиво проговорил Фридмунд, сын хюльдры. Вокруг суетились женщины, собирая детские вещи и игрушки, пока их не набралось три объемистых сундука. - Еще деревянную лошадку! - требовал Йорм, и рабы катили на колесах лошадь в четверть настоящей, обтянутую буланой шкурой, с седлом и поводьями. - Ему скоро будет пора учиться ездить на настоящей лошади, - заметил Стирбьерн, но Харальд нахмурил брови: мол, не стоит снова затевать спор с полоумными бабами. Те, впрочем, притихли и лишь деловито распоряжались, пока для гостей готовили угощение и постели. Только после обеда, когда конунг велел переодеть ребенка в дорогу, хозяйка "Горного Приюта" испуганно вздрогнула, прижала руки к сердцу. - Во имя Фригг, матери несчастного Бальдра, оставь мне сыночка! Мой Йорм слаб, мы до трех лет не знали, выживет ли он. У вас он точно не выдержит, погибнет! Поищи себе викингов в другом месте... - Замолчи! - снова перебил ее конунг. - Если я не заберу мальчика, это сделает Хильдебранд, мстя роду Асгейра. Он же убил твоего мужа, а не я, так что не болтай чушь! Женщина сникла и покорно увела сына, чтобы переодеть его. В своих покоях она украдкой перемолвилась со свекровью и золовками, но этого гости из Сванехольма не видели. Тем не менее, их насторожило, когда старая хозяйка проговорила голосом, сладким как мед: - Останься у нас на ночь, мой конунг. Время уже позднее, ехать вам далеко, так переночуйте здесь. Постели уже готовы: теплые, мягкие, возле очага. Не отказывайся от гостеприимства, какое могут предложить одинокие женщины. Но Харальд, хоть он в детстве на протяжении трех зим воспитывался в Горном Приюте, уловил лицемерные нотки в голосе "тетушки Асты". А уж когда к ее уговорам присоединились и молодые женщины, он окончательно уверился, что доверять им нельзя. Чтобы не отдавать ребенка, они, пожалуй, натворят таких дел, от которых сами, как придут в себя, схватятся за голову... - Нет уж, извините, - конунг покачал головой. - С удовольствием задержался бы у вс в гостях, да некогда. Нельзя в такое время надолго покидать Сванехольм... Да пошлют Асы счастье вашему дому! Он посадил в сани Йорма, укутанного так, что выглядывали только глаза да острый нос. При этом мальчик протестующе заверещал, непривычный к такому обращению, чем вновь заслужил саркастические усмешки у сванехольмских викингов. Его мать бросилась к саням, прикрыла сына сверху еще медвежьей шкурой. Но сани сдвинулись с места, сытые холеные кони легко потянули их, и всадники вновь пустились следом. Мать Йорма пошатнулась и тяжело осела в глубокую снежную колею, утоптанную колесами и копытами. С ненавистью уставилась вслед: - Однажды и ты, конунг Земли Фьордов, лишишься своих детей! Владыка Раздоров, услышь слово матери, метни перевернутые руны над его головой... А если ты этого не сделаешь, пусть древние йотуны-хримтурсы, противники богов, внемлют моей мольбе! Но Харальд не слышал ее проклятья и не узнал о нем ни тогда, ни впоследствии. Он был уже далеко, приказав вознице гнать коней, торопился, чтобы, чего доброго, и вправду не заморозить изнеженного ребенка. На первом же привале он распорядился бросить в костер все вещи и игрушки Йорма, кроме самых необходимых и пристойных. Когда дерево, кожа, мех и ткань, наконец, занялись, и повалил густой едкий дым, Йорм весь сморщился и заплакал, скорее заревел, громко, зло и беспомощно. - А-а! Не трогайте, это моя вышитая рубашка! И это! Мое, не ваше! И лисья шапка с кисточкой! Мне ее мама сшила, потому что я ее солнышко! Хочу к маме, и к бабушке, и к тетям, а вы все противные, противные! Тогда Харальд поднял Йорма, едва не перевернув вверх ногами, и проговорил негромко, но раздельно и четко: - Закрой рот и веди себя прилично, не то я тебя высеку! Вижу, надо было забрать тебя от матери сразу после рождения, может, тогда еще удалось бы вырастить из тебя мужчину, - он разжал руки, и мальчик упал на застеленное соломенным тюфяком дно повозки, подскочив, как мячик. Видимо, полученный урок подействовал на Йорма, потому что до самого Сванехольма он больше ни разу не плакал, и уж тем более не ревел, хотя, вообще-то, оказался навязчивым и крайне болтливым созданием. Целыми днями, когда кто-нибудь из старших садился в сани, чтобы присмотреть за ним, мальчик то выглядывал из-за высоких бортов саней, то изводил всех вопросами или толкал возницу в спину, подкрадываясь сзади. За время пути он придумал каждому викингу по прозвищу, иногда весьма меткому, но чаще нелепому. Так, Стирбьерна он обозвал Рыжим Глупым Медведем, не обращая при этом внимания на собственный цвет волос, а Фридмунда - его невестой, приметив их дружбу. От Ульва, отказавшегося разговаривать с ним, Йорм требовал показать язык, сомневаясь, есть ли он. Взрослые викинги, которым доставалось не меньше, хмурились: неровен час, сболтнет такое в Сванехольме, и народ узнает. Прославишься, чего доброго, совсем не в песнях скальдов... Так в усадьбе конунга появился новый воспитанник. Каким бы ни был Йорм, он прежде всего оставался потомком Асгейра Смертельное Копье, и о нем следовало заботиться. Правда, на новом месте мальчик быстро уяснил, что с ним никто не собирается нянчиться, как прежде. Королева Ингрид той же зимой родила второго сына, Сигурда, и, даже оправившись от родов, уделяла приемышу не больше внимания, чем остальным детям в усадьбе, так как не одобряла баловства. Ее примеру следовали и другие женщины в усадьбе. Когда приемыш, как и другие дети, хотел есть, пить, когда ему требовалась новая одежда взамен той, из которой он вырос, ему давали все, что было нужно. Но никто здесь не дрожал над ним, как дома, не уделяли ему все свое время. Даже матушка Гро смотрела на Йорма отчужденно, не так, как на других детей. И прикидываться больным было бесполезно, все его уловки здесь видели насквозь. И, наконец, в Сванехольме было полно других детей, тогда как в Горном Приюте Йорм был один, и потому единовластно владел всеобщим вниманием. Здесь его для начала встретил сын конунга - Хельги, и с ним еще чуть ли не десяток его братьев по отцу. Хельги, правда, при первой же встрече улыбнулся новенькому и пригласил его играть. Его Йорм ничем не мог задеть, хоть и нарочно старался взбесить - дразнил, дергал за волосы, прятал его одежду во время купания. Когда его выходки становились совсем уж невыносимы, Хельги пожимал плечами и уходил прочь. Как лебедь, с белоснежных перьев которого соскальзывает любая грязь. Иногда ему же приходилось защищать Йорма от своих сводных братьев, которых злые шутки рыжего приемыша злили всерьез. Но даже получаемая порой трепка не могла ничему научить Йорма. Он просто из кожи лез, чтобы привлечь к себе внимание окружающих, чем больше, тем лучше. Когда удавалось над кем-нибудь подшутить, он хохотал, а, если его собирались проучить - убегал, как лань, вопреки всем заверениям о его слабом здоровье. Он быстро рос, хоть и оставался таким же худощавым и тонкокостным, будто вытянутым. И все, кто видел его, порой удивлялись: в кого растет таким этот мальчик, непохожий ни на кого в Земли Фьордов? А между тем, долгая северная зима, наконец, прошла, и викинги принялись готовиться к новому походу против Хильдебранда. В некотором роде, зимняя передышка оказалась кстати, дав время выздороветь раненым в сражении с британцами; теперь они могли снова взяться за весло драккара. Оправился от ран и Вульфрик Дурная Смерть, лишь стал еще более замкнутым и мрачным. - Так я и знал, что мне не дадут умереть от ран: это была бы все-таки почетная смерть, от вражеских рук, а проклятья так легко не снимаются, - горько усмехнулся он, впервые став в тренировочный бой со своим лучшим учеником - Стирбьерном. И вот, когда стихли бушевавшие всю зиму шторма, и добрый бог кораблей, Вана-Ньорд, вернулся из Йотунхейма со своей женой Скади, освободив морские дороги, с юга Земли Фьордов пришла новая страшная весть. Оказалось, что Хильдебранд, мстя за погибшего сына, разорил зимой владения родителей покойной королевы Тюры, деда и бабки Стирбьерна. Захватив живыми чету стариков, он пустил их в море на дырявом корабле, издеваясь над торжественным обрядом погребения. И вновь собрался флот Земли Фьордов, окрасив паруса драккаров в синий цвет мести. "Свирепым Медведем" теперь правил Стирбьерн; никто не мог сказать, что он недостоин этой чести, и сам он стремился отомстить. Хотя он плохо знал родителей своей матери, так как они редко приезжали в Сванехольм, все же месть была прежде всего его долгом, как единственного потомка, и он готов был даже в одиночку, если бы это понадобилось, пуститься на поиски врага. Но, к счастью, на сей раз Харальд конунг позволил племяннику взять в поход своих друзей, так долго добивавшихся этой чести. Таким образом, команда "Свирепого Медведя" была моложе всех в Земле Фьордов, но все признавали, что отваги им не занимать.