Сага о Пути Королей

А тем временем, как Стирбьерн на своем новом драккаре пустился в опасный, неведомый путь, люди Земли Фьордов продолжали свою обычную жизнь. Как и море, она текла в установленных богами пределах: то мчалась вперед широкой неудержимой волной, то закручивалась бешеным водоворотом. Порой бешеный шторм кружил людей, как щепки, а иные из них сами, подобно невнимательным кормчим, налетали на подводные скалы, грозящие ничуть не хуже настоящих пустить ко дну. Именно так себя чувствовал рослый светловолосый викинг, растерянно стоя по колено в сугробе у загона для битвы коней, глядя, как израненного серого жеребца, на которого он поставил все свое имущество, утаскивают, чуть ли не ползущего на коленях, с трудом передвигающего избитые ноги. Конь, может быть, и оклемается, если хозяин захочет лечить его, а вот для него теперь потеряно все... Сильный хлопок по плечу вывел мужчину из оцепенения. - Ну что, Аснар: ты проиграл, поставил не на того, причем поклялся памятью своих родителей! Так что у тебя есть всего один день, чтобы забрать свою семью и освободить для меня усадьбу. Викинг медленно повернулся и невидящим взглядом уставился в румяное лицо соседа. На мгновение возникло желание вмять его в снег одним ударом, стереть с его лица эту глумливую усмешку. Но тут же исчезла. Все равно это ничего не изменит для него, потерявшего не только усадьбу и труды своих рук, но и все, что было ему дорого... Растерянный, потухший, виновато склонив голову, враз постаревший на десять лет, стоял Аснар возле саней, доверху набитых сундуками и мешками с домашним скарбом. Кружившийся в воздухе снег падал на его лицо, стекая струйками воды, на плечи, на волосы, но викинг не догадывался надеть шапку, которую беспомощно крутил в руках. Тихим дрожащим голосом он просил сидящую в санях женщину: - Прости меня, Сигрун! Во имя богов, ведь они соединили нас, благословили наш брак тремя детьми. Позволь мне искупить вину... Я буду работать, как вол, я пойду с ярлом в море и привезу добычу, которая поправит наши дела, только прости... Женщина медленно поднялась, сжимая обеими руками топор. Ее бледное лицо сделалось страшным. - Не подходи ближе - зарублю! Нет у тебя больше жены и детей, не вспоминай. Как я смогу доверять тебе, однажды уже выкинувшему нас на улицу, как котят? Игрок - тот же предатель! Аснар стоял перед ней, свесив руки как плети. Он легко мог выхватить у женщины топор, но сейчас не шевельнулся бы, даже вправду защищая свою жизнь. Он сознавал, что она вправе покарать его, и на мгновение им овладело полное равнодушие к своей судьбе. Пусть топор опустится на его голову, так лучше, всему сразу конец... Но топор не опустился, хотя выражение лица женщины оставалось ничуть не мягче его холодного лезвия. В санях заплакали дети. Мать строго прикрикнула на них. Из саней выглянул старший мальчик, закутанный в меха. - Мама, а куда мы едем без отца? - недоумевающе спросил он. - Молчи, Эрик! - Сигрун локтем отодвинула сына назад. - Нет у вас больше отца. Мы будем теперь жить у моих родителей, в Норланде. И ты, когда подрастешь, станешь викингом у Торкеля ярла или у его сыновей. Тогда никто не назовет тебя сыном опозоренного человека. А ее бывший муж тупо слушал ее слова, будто оглушенный обухом бык. Медленно ворочая в голове мысли, как камни на перекате, он думал: старшему сыну, верно, будет не хватать его. Младшие двое не вспомнят отца, когда подрастут, но Эрику уже десять, ему нужно мужское воспитание, недаром он и здесь постоянно дрался с мальчишками. Но ведь Сигрун ни за что не согласится принять мужа обратно: уж он-то знал, во всей Земле Фьордов не найти женщины упрямее нее... Женщина выхватила у возницы кнут, хлестнула одного коня, потом другого, выплескивая на них всю боль и горечь. Кони пустились вскачь, унося тяжелые сани. Аснар, не задумываясь, сделал несколько шагов им вслед, потом упал на колени и застонал. Он не помнил, сколько времени провел так, но, наконец, поднялся и отряхнулся от снега, как медведь, вылезающий из берлоги. Если он не умер на месте, значит, надо куда-то идти и что-то делать. Что еще остается викингу, потерявшему все, кроме меча? Только куда лучше всего податься? Не в Сванехольм ли, где, как говорят, племянник конунга Стирбьерн собирает команду для охоты на Золотую Змею и чуть ли не для плавания на край света? Что ж, Аснар видел того еще мальчишкой в походе на Британию и не сомневался, что из него выйдет толк. Да и волны последнего моря должны быть достаточно глубоки и холодны, чтобы растворить одиночество человека, которого никто не ждет на берегу... А в это время далеко на севере, в селении Аслакстунга, лежащем на берегу Лезанг-фьорда, вышли бороться двое молодых парней, обнаженных до пояса. Схватились и закачались на месте, как два бодающихся быка, ища, как бы ловчее опрокинуть противника, уложив на обе лопатки. Вокруг собрались друзья того и другого, подбадривая своих бойцов. - Уложи этого сосунка, Гисли! - Сбей с него спесь, Мар! Отучи зариться на чужих девушек! Эти последние слова выкрикнул стоявший впереди юноша, очень похожий на одного из борцов, высокого и тонкого, с рыжеватыми волосами. Он нервно сжимал руки, словно жалел, что не имеет права помочь брату. Но Мар и сам, услышав его голос, поднажал и схватил за талию своего противника, низкорослого, но более массивного, смуглого благодаря изрядной примеси финской крови. Одновременно ударил его под колено ногой и оттолкнул, опрокидывая наземь. Счастливая улыбка мелькнула на лице юноши, и тут же исчезла, когда он услышал глухой стук. Затем голова Гисли склонилась набок, он вытянулся и больше не шевелился. Из-под волос вытекла струйка густой крови. Все, кроме его брата, уставились на Мара, поначалу с недоумением, потом с гневом, как на злейшего врага. - Ты убил Гисли! Ты нарочно толкнул его на камень! - крикнул один из собравшихся, подняв из песка залитый кровью булыжник, раскроивший голову упавшему юноше. Мар растерянно застыл, не понимая, что происходит. Гисли мертв?! Да как же? Не может этого быть! И его обвиняют в убийстве?! Неужели это они всерьез? Не может быть, должны же они во всем разобраться! Но сначала молодежь Аслакстунги, а затем и старшие, быстро собравшись на клич, бросали в него, как камнями, словами осуждения. Только Моди, брат-близнец Мара, стоял с ним под руку напротив все прибывающей и свирепеющей толпы. Иногда, словно одинокие сполохи, слышались и голоса их друзей, но тех быстро обрывали. Погибший происходил из сильной семьи, а братья были одиноки, их некому было поддержать. - Но я не виноват! Клянусь вам памятью отца и матери, именами Одина и Фригг, и Тюра, не знающего лжи! - закричал Мар, в отчаянии разрывая на себе рубашку: пусть видят, что он так же чист, как при рождении. - Мы боролись, и только! Я не видел там камня, он был скрыт в песке! И зачем бы мне убивать Гисли? - А разве ты не грозился свести с ним счеты, когда он на празднике Йоля прыгал через костер вместе с Бертой? - припомнил один из парней. - Мало ли кто обещает сгоряча, без настоящей злобы? - вступился за брата Моди. - Как бы там ни было, это дело должен разбирать тинг, - проговорил один из старейшин Аслакстунги. - Сообщим ярлу: пусть он соберет суд над Маром. И вот Аудун ярл, опытный в решении запутанных вопросов, произнес с возвышения приговор тинга, вынесенный большинством голосов: - Мор, сын Льота, признается виновным в убийстве, совершенном при свидетелях, подтверждающих его вину! Так как он слишком беден, чтобы заплатить выкуп родне погибшего, он до конца жизни изгоняется из пределов Лезанг-фьорда, и никто из его жителей не может делить с ним огонь, пищу и воду, но каждый имеет право убить или прогнать, как дикого зверя, не знающего закона. Наказание вступает в силу с сегодняшнего дня! Мертвенно-бледный Мар обвел глазами собравшихся на тинг людей, отыскивая хоть одно участливое лицо. Он до последней минуты надеялся, что они признают его невиновным. Но вот, они дружно провозгласили его изгнанником. Все, кроме Моди, который не слишком вежливо протолкался сквозь толпу, взял брата за руку и повел за собой. По дорогу Мар искал глазами Берту, хотел проститься с ней, но ее не было здесь. Что ж, может, и к лучшему. Пусть выйдет замуж за кого захочет... Братья остановились только у своего дома. Мар поправил за спиной лук и колчан со стрелами и потянулся обнять брата. - Прощай! Не знаю, как буду без тебя, но тебе желаю счастья. Но Моди внезапно вывернулся из его рук и воскликнул почти беззаботно, как в прежние времена: - Подожди, братец! Я, пожалуй, поеду с тобой. Что-то меня разочаровали наши односельчане, так легко поверившие в твою вину. Не прогонишь? Только сейчас Мар заметил, что брат тоже снарядился для дороги, а во дворе их встретили радостным ржанием две оседланных лошади вместо одной. Но все же он сначала покачал головой, отступил на шаг, отгораживаясь поднятыми ладонями. - Подумай, Моди! Ты хорошо решил? Ведь ты не совершил ничего, чтобы быть изгнанным, за что же тебе ломать свою жизнь? Но его брат только рассмеялся в ответ. - Так уж и ломать жизнь, братец! Мир велик, да и Земля Фьордов не ограничивается Лезанг-фьордом. Мы можем отправиться куда угодно. Например, предложить свои услуги конунгу в Сванехольме - там всегда нужны воины, даже если время сейчас мирное. А есть еще его племянник, Стирбьерн - говорят, он принимает на свой корабль только отчаянных парней, которым нечего терять. По-моему, мы можем ему пригодиться, а? На бледном лице Мара мелькнула тень улыбки. Спустя короткое время двое всадников уже скакали вдоль берега моря на юг, по направлению к Сванехольму. Они не оглядывались назад. По узкой каменистой тропинке над морем осторожно шел молодой человек, ведя в поводу буланую лошадь. Уже смеркалось, и, хотя он спешил засветло преодолеть самый опасный участок дороги, добраться до темневшего далеко впереди леса, приходилось внимательно выбирать путь, где могли бы ступать не только ноги, но и копыта. - Ошиблись мы, не той дорогой пошли, моя старая Мышь, - ласково приговаривал он, обращаясь к своей верной спутнице, старой вислогубой кобыле. - Надо было ниже взять, не думал, что тут такая крутизна... Потерпи немного: еще не успеет стемнеть, как мы ступим на твердую землю, не грозящую увлечь нас в бездну. Лес даст нам пищу и защитит от дождя, как гостеприимный хозяин, укроет нас тенью своих ветвей. Там найдется трава, светлая и мягкая, как волосы красавицы, чтобы ты могла попастись и поваляться вдоволь, подруга; тебе бы это было как раз кстати, а то ребра под шкурой просвечивают, как обручи на бочке... А еще в лесу найдется озеро, прозрачное и светлое, как кристалл, с чистой водой, в которую так приятно окунуться, смывая дорожную пыль. А утром нас разбудят птицы своим пением; они поют для души, а не ради выгоды, как люди, и не требуют награды... Среди нехитрого скарба путника, навьюченного на спину буланой лошади, виднелась арфа в исцарапанном ореховом футляре, видавшем виды. По ней можно было безошибочно догадаться, что молодой человек, только что красноречиво описывающий красоту еще неведомого леса, был странствующим скальдом; а, судя по его потрепанному виду и грубой одежде из некрашеного полотна, нетрудно было понять, что его не часто встречали так, как подобало носителю священного дара, отведавшему волшебного меда поэзии. И действительно, Бьярни, сын Хротгара - так звали молодого человека, - с детства мечтал быть скальдом, и все свободное время проводил, пытаясь извлечь из струн арфы новые звуки, каких до него еще не было в мире. Как и все в юности, учился владеть оружием, но это не было для него главной целью, как для остальных. Когда Бьярни слышал от других скальдов и сам напевал старинные песни о подвигах героев прошлого, он мечтал сам быть свидетелем не менее славных подвигов, чтобы воспеть их для потомков. И вот, как только Бьярни вырос достаточно, чтобы самому за себя постоять, он оседлал буланую кобылу по имени Мышь, на которой ездил еще его отец, взял свою арфу, лук и нож, и отправился куда глаза глядят. Но оказалось, что великие подвиги вовсе не спешили совершаться на каждом шагу. После отгремевшей недавно междоусобной войны повсюду в Земле Фьордов налаживали привычную людям жизнь, отстраивали сожженные дома, пахали землю, ловили рыбу и пасли скот, им было не до приключений. Правда, викинги каждое лето повсюду отправлялись в походы за море; они преодолевали опасности и видели другие страны, рисковали жизнью и побеждали, но и они воевали с обычными людьми, а не с великанами и чудовищами. Бьярни однажды присоединился к походу на западное побережье Аллемании, устроенному Рагнаром ярлом на четырех драккарах. Они прошли по большой реке глубоко внутрь страны, взяли богатую добычу. Бьярни воспевал их поход, но внутренне разочаровался в своих спутниках. Они сражались без страсти и упоения, будто выполняли работу, убивали и умирали, видя перед собой не лебединые крылья валькирий, а сундуки с золотом, что будут после битвы погруженны на их драккары, а на обратном пути говорили лишь о разделе добычи, да о том, что сделают со своей долей. В их жизни не было места подвигу. И Бьярни ушел от них по возвращении в Землю Фьордов. Полученную добычу отвез домой, матери и сестрам, а сам, как прежде, пустился в путь налегке. Уже не впервые ему доводилось ночевать в лесу под елкой, особенно летом; от диких зверей он мог защитить себя и Мышь, а разбойники не трогали бедного странника, к тому же певца. Пару раз ему даже случалось греться у их костра и развлекать, может быть, недавних преступников, изгнанных приговором тинга, своими песнями, стараясь выбрать повеселее. Но чаще он все-таки старался к ночи добраться до какого-нибудь селения, где люди за пару песен могли предоставить до утра пищу и кров. Правда, в усадьбах ярлов и самых богатых бондов ему почти не приходилось бывать. Там уже, как правило, обретались постоянные скальды, обласканные хозяевами дома, занятые восхвалениями их подвигов, истинных или мнимых, и деяний из предков до седьмого колена. Эти люди были обычно весьма самодовольны, и не терпели возможных соперников; почему Бьярни и вспомнил о них, говоря о лесных птицах, что своими песнями славят жизнь, а не стремятся прославиться сами. Теперь молодой скальд направился в Сванехольм, столицу Земли Фьордов, где прежде еще не доводилось бывать. Не так давно он услышал в доме, где ночевал, о викинге по имени Стирбьерн, будто бы вознамерившемся разыскать в море легендарную Золотую Змею и уничтожить ее. Рассказано об этом было с шуткой, но Бьярни сразу загорелся надеждой: впервые он, наконец, слышал о викинге, достойном песен! Истребить чудовище, по легенде, замыкающее пределы моря, - это было бы достойно Ньяла Сильного, Асгейра Смертельное Копье, Победителя Дракона, и других величайших героев. Впервые после долгого времени Бьярни обрел надежду. Он отыщет Стирбьерна, убедит позволить сопровождать его, и, быть может, своими глазами увидит такие события, о каких никто в Земле Фьордов не подозревает еще! Но они свершатся, и первым их воспоет для потомков он, Бьярни, и никто иной. Он не смог скрыть радостное волнение от хозяина дома, в котором ночевал, и тот проводил скальда насмешкой: - Стирбьерну твоему, видно, Золотая Змея глаза застит, и ты по той же дорожке пошел - два сапога пара! Поезжай, парень, разберись, кто из вас кого дурнее! - Я был бы дураком, если бы отказался от приключения, узнав о нем! - воскликнул в ответ Бьярни, направив лошадь в сторону Сванехольма. Так он и оказался, не зная дороги, на ночь глядя, на вершине нависающего над морем утеса, похожего на колючую ребристую спину некоего спящего чудовища. Как ни хотел поскорее преодолеть опасное место, двигаться все равно приходилось медленно, потому что одного неверного шага было достаточно, чтобы сорваться вместе с лошадью в море, гулко плещущее внизу. В результате к безопасному подножию скал, где тропа расширялась, он спустился уже затемно. А до цели его ночлега - леса - предстояло добираться еще долго. Вдруг впереди вспыхнул свет. Усталая лошадь тревожно заржала и попятилась, натягивая повод. Бьярн едва удержал ее. Достав нож, он громко крикнул, вглядываясь в темноту: - Кто здесь? Впереди кто-то ехидно захихикал: - О, всего лишь я, бедная одинокая старушка, живущая себе в пещере над морем! Такой милый молодой человек вовсе не должен меня бояться. Те, кто приходит ко мне за помощью или за советом, зовут меня Ранвейг... Из темноты показалась согбенная старушка, закутанная в темно-синий плащ с капюшоном. Из-под него свисали чуть не до пят седые космы. Глаза старухи бледно светились в темноте. Бьярни стало не по себе. Но деваться было некуда: единственная тропинка в скалах была слишком узка. - Я спешу, госпожа, - обратился он к ней, будто к благородной. - Дай мне проехать, мы с Мышью устали. - Так в чем же дело? - глаза старухи опять блеснули, как и костяной набалдашник посоха, на который она опиралась. - Ты можешь заночевать в моей пещере, на как раз рядом. Споешь мне; я всегда любила песни, а я тебе за это погадаю. Хочешь узнать свою судьбу? Бьярни еще больше стало не по себе: только колдуньи навстречу ему еще не хватало! Захотелось вскочить в седло и пустить лошадь вскачь, но он сдержался, еще раз попытавшись договориться миром: - Не сердись, госпожа Ранвейг! Некогда мне, да и стеснять тебя не хочу. Пропусти меня, а я к тебе приеду в другой раз. Старуха, будто не слыша его, шагнула вперед и схватила скальда за руку; он едва не вскрикнул, почувствовав ее цепкую хватку. - Какой хорошенький мальчик! Эх, будь я помоложе, не ушел бы ты от меня просто так... - Тебе пришлось бы поискать кого-нибудь другого! - резко сказал Бьярни, с трудом освобождаясь из ее рук и прыгая на спину лошади, все время встречи с ведьмой испуганно хрипящей и бьющей копытами. Ранвейг пронзительно взвизгнула, видя, что намеченная добыча готова уйти от нее. Закружилась на месте, размахивая факелом в одной руке и витым посохом - в другой; теперь Бьярни видел, что навершием ему служит череп ласки. - Эй, слуги! Потайной малый народец, повинуйтесь моим заклятьям! Кобольды, вынырните из сырых пещер, схватите этого человека! Ниссе, домашние духи, превратите его в моего слугу, низшего из всех! Гобелины, выйдите из моря и утопите его, если не захочет подчиняться! Откуда ни возьмись, послышался шорох множества маленьких ножек, потом в темноте среди камней замелькали огоньки: красные, золотые, сине-зеленые. Все ближе и ближе. Это было бы даже красиво, да только Бьярни быстро разглядел, что огоньки горят не сами по себе, а на ладонях крошечных человечков и прочих существа, не столь похожих на людей. Одни выглядели как бородатые человечки в ладонь высотой, в цветных колпачках или в крошечной копии обычной одежды, другие, с серой кожей, будто вылепились из сумрака и камней, с у третьих, уродливых, с огромным носом чуть ли не в половину тела, в волосах запутались водоросли, с которых капала вода. И все они надвигались на юношу, с зажженными на ладонях огоньками, без всякого факела или светильника, при этой вереща что-то тонкими крысиными голосками. Бьярни не стал ждать, что будет, если они окружат его. Вернее, первой не стала ждать Мышь: истошно заржав, будто за ней гналась стая волков, она совершила отчаянный прыжок, на который хозяин никогда не считал ее способной, и галопом бросилась прочь, оставив ведьму и ее прислужников за спиной. Несколько цветных вспышек полетели вслед всаднику. Одна опалила край плаща Бьярни, другая задела волосы; они сразу обгорели и скрутились. Но всадник только сильнее пришпорил лошадь, и вскоре был уже далеко, но, не сознавая себя в безопасности, всю ночь мчался как сумасщедший. Теперь он успокоится, лишь доехав до Сванехольма. И расскажет Стирбьерну о ведьме и ее слугах.