Сага о Пути Королей

Ночью, когда он лежал на скамье, не в состоянии забыться, к нему бесшумно прокралась матушка Гро. Осторожно, как большая кошка, подошла к ложу приемного сына и коснулась холодной ладонью его лба. Стирбьерн поцеловал ее руку и прижался к ней щекой. И замер так, не находя слов, снова и снова сглатывая застрявший в горле ком, мешавший дышать и говорить. Он лихорадочно искал слова, что можно сказать матери, потерявшей сына. Поклясться, что память о Фридмунде всегда будет свята для него, как "Молот Тора" и рунная секира... Но разве ей от этого станет легче? Наконец, он сумел прошептать, чтобы слышала она одна: - Я не думал, что так будет, не знал ни о чем... Нет, знал, но он отказался остаться дома. Я - причина его смерти! Прокляни меня, если так тебе будет легче... - Тише! - Гро мягко, но властно закрыла ему рот, пальцы запутались в его кудрявой бороде. - Ты сам не знаешь, о чем просишь. И Фридмунд бы этого не хотел. Он принял свою судьбу, как подобает. Когда-нибудь ты увидишь его вновь, пройдя по Радужному Мосту. - Я только на это и надеюсь! - горячо прошептал Стирбьерн. - Жаль, что Золотая Змея не появится прямо сейчас; с какой радостью я ушел бы в Вальхаллу следом за Фридмундом, уничтожив ее! - Но боги пока не дают вам встретиться, значит, на то их воля. Продолжай свой путь, сын мой, ибо ты был мне сыном, так же, как и тот, кого мы оплакиваем сейчас. Благословляю тебя напоследок, - она троекратно коснулась головы, груди и рук Стирбьерна. - Напоследок?! - переспросил он, насторожившись, сразу предчувствуя новый удар. Неужели после стольких потерь ему предстоит пережить еще одну, не менее тяжелую? Гро кивнула в ответ - он разглядел это движение привыкшими к темноте глазами. - Да, мой мальчик. Я ухожу. Возвращаюсь к своему народу - к обитателям гор и лесов, владевшим этим краем до прихода людей. Слишком долго я жила среди людей, с ними узнала величайшую радость и величайшее горе. Но больше мне нечего делать здесь. Я пришла попрощаться. Он схватил ее за руки, словно боясь, что она исчезнет прямо сейчас. - Но почему, матушка?! Ты сама назвала меня сыном. Понимаю, что мне не заменить Фридмунда, но и мне ты нужна не меньше, чем ему... - Нужна? Уже нет, Стирбьерн, - она мягко усмехнулась в темноте. - Мой маленький зубренок давно вырос в большого быка, вожака стада; ему ни к чему вспоминать вкус материнского молока. Ты прокладываешь новые тропы, все сложнее и опаснее; о них я ничего не могу сказать тебе. Я открыла своим сыновьям тайны земли, насколько может их постичь человек, но море чуждо мне. Только сама Золотая Змея могла бы сказать, где искать ее, а я не могу. Стирбьерн чувствовал, что у него разрывается сердце. Он сразу понял, что ее решение нерушимо. Бесполезно просить, убеждать. Он молча склонил голову и прижался к плечу приемной матери, как в детстве. И она обняла его за плечи. - И ты не останешься на похороны? - спросил Стирбьерн. - Я знаю и так: вы отдадите тело моего сына Матери-Земле, скроете под высоким курганом, и там он со временем вернется в ее плоть, как и должно быть. Я верю, что вы все сделаете правильно. Мы же не устраиваем мест почитания павших, помним их и так. - Я когда-нибудь еще увижу тебя, матушка? - тихо спросил викинг, надеясь, но предчувствуя ответ. - Вряд ли это нужно, - тихо отозвалась Гро. - Но помни, что я не перестану тебя любить, где бы ты ни был. Я не сомневаюсь, тебе под силу добиться всего, что только пожелаешь. Не знаю, будет ли тебе сопутствовать счастье, но я желаю тебе его - не только воинского, но и человеческого, которого не успел узнать мой бедный Фридмунд. Ты еще можешь. Прощай! Лавка глухо скрипнула, когда она поднялась, чтобы уйти так же тихо, как и появилась. Никто из спящих в Большом Зале викингов не проснулся. Но наутро матушки Гро в усадьбе конунга уже не было. И никто в Сванехольме больше не видел ее. Наутро состоялись похороны Фридмунда и других трех павших воинов. Конунг повелел насыпать над ними курган, но не разрешил торжественного сожжения на корабле, пущенном в море. Так хоронили только вождей, знаменитых своими подвигами и знатностью рода, а покойные все были сыновьями простых воинов и бондов. Стирбьерн готов был пожертвовать Фридмунду "Молот Тора", чтобы вновь построить такой же, но вынужден был согласиться с решением Харальда. Но похоронили их все же в корабле, по старинным обычаям Земли Фьордов, выделив для этого один из старых драккаров - "Буревестник" на восемнадцать пар весел, попавший осенью в шторм и уже не подлежавший починке. В него-то усадили на креслах тела Фридмунда, Кетиля, Берси и Свена. В ногах у каждого лежало лучшее оружие и доспехи, на руках и шее покойников сверкали золотые украшения. Каждый оставил умершим свои последние подарки. Стирбьерн сам выбрал для своих друзей лучшие вещи, добытые в их общем большом походе. На Фридмунда он, помимо того, надел свой лучший пояс черненого серебра, украшенный изображением морских волн, с пряжкой в виде обнимающихся мужчины и женщины. Затем снял с себя кольцо, когда-то выкованное самим Фридмундом, и надел ему на палец, соединив руки молочного брата в замок, чтобы оно не скатилось. Когда над углублением в могиле, куда поместили корабль с мертвецами, вырос деревянный настил, а затем и слой земли и камней, скрывший от него лицо Фридмунда, Стирбьерн смог, наконец, отвести взгляд от поднявшегося перед ним кургана. И увидел девушку. Бледная, закутанная в простой серый плащ, она стояла впереди, не отводя глаз, у могилы. Ледяной северный ветер, задувавший в этот день с моря, трепал ее распущенные волосы, цветом как ячменные колосья. Но она не убирала их, казалось, даже не чувствовала пронизывающего ветра. Долго наблюдал за ней Стирбьерн, и за все время она ни разу не шевельнулась. Он заинтересовался ее поведением. Вся фигура девушки выражала неподдельную скорбь; очевидно было, что она потеряла кого-то из близких, а между тем, рыжеволосый викинг был готов поклясться, что никогда раньше не встречал ее. Наконец, он не выдержал, спросил о ней у королевы Ингрид, которая, казалось, знала все о каждом из подданных своего супруга. И теперь она кивнула, ничуть не удивляясь: - Это Вальборг, сестра погибшего Кетиля. Она живет на хуторе вдали от Сванехольма, вот ты и не знаешь ее. Я пригласила ее погостить у нас первое время после похорон, пусть немного развеется. Стирбьерн благодарно кивнул жене своего дяди. Почему-то ему была приятна мысль, что эта девушка не останется совсем одинока в своей скорби по брату. Ее не следовало оставлять одну. Люди уже стали расходиться от кургана, под ударами все крепнувшего, почти штормового ветра, когда девушка, наконец, медленно повернулась к остальным. У нее оказалось широкое лицо с немного вздернутым носом, с россыпью золотистых веснушек на щеках; они выделялись особенно ярко, потому что девушка была очень бледна. Она не была красавицей, но Стирбьерну почему-то стало жаль, что он не видел ее улыбающейся. Увы - в ее глазах стояли слезы. Увидев, что она дрожит от холода, Стирбьерн сбросил плащ и накинул ей на плечи. - Надень, а то заболеешь. И не плачь, Вальборг. Ты можешь гордиться своим братом. Он пал в бою, как подобает викингу. К тому же, в бою с нечистью, врагом всех людей, - вспомнив, как зелье ведьмы Ранвейг разъело лицо Кетиля, он сам вздрогнул от ужаса. - Твой брат был отважным воином и удостоился Вальхаллы. В сражении с карликами он спас мне жизнь. Потом я четыре года подряд видел его во многих битвах и в штормах, где любой мог отправиться в подводные чертоги Эгира и Ран. Но боги сулили ему иную, более почетную судьбу! Говоря так, Стирбьерн постепенно сам убеждался в справедливости своих слов. Ему хотелось успокоить эту девушку. Кроме того, говоря об ее брате, он имел в виду всех своих погибших друзей, и вновь видел перед собой Фридмунда. Девушка с благодарность подняла на него глаза, еще полные слез. - Благодарю тебя, Стирбьерн, сын Арнульфа. Брат много рассказывал о тебе. Правда, виделись мы редко. Кетиля еще маленьким наш отец забрал в Сванехольм, и он вырос среди вас, а я осталась дома. И позже он редко приезжал домой. Когда вы вернулись, заехал ко мне всего на два дня, узнал, что мама умерла. Если тебе не будет трудно, прошу, расскажи мне о моем брате. Ты знал его лучше меня. В ее голосе звучала глубокая грусть. И Стирбьерн, не задумываясь, обнял девушку за плечи, меньше всего беспокоясь о том, что кто-то увидит их, идущих по городу. Она, конечно, могла бы сейчас сбросить его руку или отстраниться, будь ей неприятно. Но не отстранилась. Готова ли была принять утешения от друга своего брата или, почувствовав на плече тяжелую мужскую руку, смирилась, сочтя, что у нее нет выбора, но только она запрокинула голову, чтобы взглянуть в глаза викингу. И покорно пошла с ним рядом. Весь остаток дня Стирбьерн рассказывал ей всю историю своего хирда с детских лет, когда завязалась дружба с мальчишками, среди которых был и ее брат. Он вспомнил об их первых приключениях, кажущихся теперь наивными и смешными, а когда-то считаемых за настоящие подвиги. Затем перешел к уже настоящим славным битвам, за один день рассказав, кажется, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Стирбьерн никогда не любил длинных речей и не понимал тех, кто пытается привлечь к себе внимание, упиваясь собственным красноречием. Но теперь он вспоминал о подвигах своих друзей, и погибшие вновь становились перед ним, будто живые, а Вальборг слушала его, затаив дыхание. Она замерла, вся превратившись в слух и перестав плакать. Рассказ Стирбьерна открыл ей не только душу ее погибшего брата, но и всю суровую, грубую, порой невероятно трудную, но и прекрасную жизнь викингов - странников открытых морей. - Да, за такое не жаль отдать жизнь! - вырвалось у нее, истинной дочери Земли Фьордов. Викинг кивнул и взял ее за руку. - Не плачь о тех, кто встретил свою судьбу с честью. Они сами сделали свой выбор. Мой молочный брат, Фридмунд, мог остаться дома, тогда он был бы сейчас жив. Я сам предлагал ему остаться. Но он пошел со мной... Вальборг подняла на него глаза и взглянула по-новому, догадываясь, что он утешает не только ее, но и себя. Она ласково коснулась его волос, попыталась распутать пальцами буйные рыжи космы. В другое время Стирбьерн не стерпел бы от женщины такую слишком навязчивую ласку, но сейчас ее прикосновение напомнило матушку Гро. И он обнял ее, крепко, но осторожно, помня о своей медвежьей силе. Она не возражала. Им обоим, пережившим столько потерь, было необходимо хоть как-то заполнить возникшую в душе пустоту. Сейчас они были необходимы друг другу, точно двое замерзающих от холода, прильнувших к спасительному источнику тепла. Так продолжалось всю зиму. Вальборг прожила это время в усадьбе конунга, помогая королеве Ингрид в домашних заботах, и ни перед кем не хвалилась связью со Стирбьерном; она вообще была не слишком разговорчива. Друг с другом они были по-прежнему ласковы и предупредительны, хоть и не говорили о любви; обоим казались непонятны клятвы и заверения, как и ненужные восхваления. Все стало меняться, когда подул юго-западный ветер - первый предвестник весны. Викинги называли этот ветер "сладким", потому что он, посланник Ньерда, бога кораблей, приносил тепло и отгонял айсберги обратно на север. Если подул сладкий ветер - значит, закончились свирепые зимние шторма, и скоро можно будет вновь выйти в море. К этому времени викинги, отдохнувшие за зиму, как медведи в берлоге, стремились в море за подвигами и добычей. Те, кто задумывал набег на южные или западные земли, теперь смолили заново свои драккары и крепили новые снасти, ожидая, когда тепло установится окончательно. Большинство викингов в это время охватывало непонятное беспокойство, точно перелетных птиц, как раз летящих домой. Им не сиделось на месте, родной дом казался постылым, все, что на протяжении долгой зимы было мило, теперь вызывало лишь скуку и раздражение. Только море могло излечить их от тоски, и викинги делали все возможное, чтобы ускорить свое отплытие. Иные из них даже ночевали на борту своих драккаров, еще стоявших на берегу, предпочитая еще холодный воздух, пахнущий ветром и солью, дыму очага. Море властно манило к себе всех, молодых и старых, и вряд ли хоть один викинг, пока в нем оставалась хотя бы капля жизни, не откликнулся бы на его притяжение. Так, один из конунгов Сванехольма, смертельно раненый в дальнем походе, приказал перенести себя на драккар, и чудесным образом исцелился и прожил еще много лет, тогда как на соломенной постели наверняка умер бы от уже воспаленной раны. Стирбьерн всецело унаследовал тот же нрав. На берегах еще лежал снег, а в море плавали едва начавшие таять льдины, когда он со своим хирдом принялся готовить "Молот Тора" к новому плаванию, почти не бывая в доме конунга даже по ночам. И Вальборг, встречая его изредка, смирилась, как другие подруги и жены викингов до нее. Это была другая жизнь, в которой женщинам не было места. Наконец, однажды ночью, после пира в честь предстоящего отплытия, им удалось встретиться наедине в одной из меньших комнат, поодаль от шума Большого Зала.Девушка весь вечер выглядела сосредоточенной, почти печальной, и теперь позвала Стирбьерна, собираясь что-то сказать. Но рыжеволосый викинг опередил ее. Усадив на скамью, а сам сев на пол, так что они сравнялись, он проговорил осторожно: - Завтра я ухожу в море, Вальборг, и не знаю, когда вернусь. Может, не вернусь вовсе. Холодны волны северных морей, коварны морские чудовища, и могущественна, как вечность, Золотая Змея... Так вот, я не прошу тебя ни о чем. Ты можешь не ждать меня. Даже лучше, если не станешь ждать... Он не успел договорить - девушка вздохнула с облегчением. - Ты словно знал, что я решила уехать домой, - ответила она. Но удивление Стирбьерна ясно говорило, что он ничего не подозревал. - Ты решила уйти? Но почему, Вальборг? Разве тебе плохо со мной? - сам решив отпустить ее, он, однако, почувствовал себя уязвленным, что такое решение было принято помимо его воли. Но она вскинула руки, не то защишаясь, не то протестуя против его слов: - Нет, что ты! Мне было хорошо с тобой. Да что там - ты спас меня этой зимой. Не знаю, как бы я пережила ее без тебя... - И я без тебя умер бы или сошел с ума после гибели Фридмунда, после ухода матери, - сумрачно произнес Стирбьерн. - Мы были нужны друг другу. Но зима прошла. Тебя уже ничто не держит здесь, именно об этом ты хотел сказать мне. Ты прав - мы ничем не обязаны друг другу. Хорошо, что смогли вовремя это понять. Никто не останется несчастным. Ты уйдешь искать Золотую Змею, а я вернусь домой. Мой сосед Торольв давно просил меня выйти за него замуж. Теперь я соглашусь. Он мирный, спокойный человек, с ним любая женщина будет как за каменной стеной. Стирбьерн усмехнулся. Его не оскорбил намек на то, что сам он не может считаться надежным в качестве возможного супруга. Он и сам понимал, что едва ли создан для семейной жизни, во всяком случае, пока не убьет Золотую Змею, если, конечно, боги допустят ему остаться живым. Решение Вальборг оказалось как нельзя кстати и успокоило его совесть. - Ну что ж... Если так, желаю счастья вам обоим - тебе и Торольву. Он на прощание поцеловал ее в лоб, как сестру, и быстро вышел за ней вслед, чтобы никто из подвыпивших гостей не вздумал приставать к девушке. Рядом послышался злорадный смешок. Стирбьерн стремительно обернулся. У столба стоял в расслабленной позе, скрестив руки на груди, Йорм, так и оставшийся жить в доме конунга, где на него все давно махнули рукой; сам Харальд не надеялся, чтобы от воспитанника была какая-то польза, и терпел его лишь потому, что тот был, как-никак, его родственником. Теперь Йорм оказался свидетелем их расставания, а может быть, подслушал под дверью и весь разговор. - Ай-ай, братец Стирбьерн, нет у тебя ни стыда, ни совести! - воскликнул он укоризненно. - Что же, тебе совсем нет дела, что будет с совращенной тобой девицей? А ну как ей попадется ревнивый муж, да примется ее избивать за то, что не сберегла себя? - Замолчи, ты! - Стирбьерн повернулся к нему, сжав кулаки, и Йорм проворно сбежал обратно в Большой Зал, под защиту гостей. По правде говоря, он и сам, несмотря на юность, уже охотно засматривался на хорошеньких служанок, выбирая таких, что не решатся жаловаться на него. Но это никак не помешало ему теперь упрекнуть Стирбьерна, хоть и побаивался его. Привычка насмехаться над другими была в нем неистребима. Не сумев поймать Йорма, Стирбьерн ушел отдыхать, грезя во сне о новом плавании дальше на север. Вальборг уехала домой рано утром, когда все еще отсыпались после ночного пиршества. Когда наутро Стирбьерн услышал стук за стеной, вышел посмотреть, надеясь втайне, что это она ищет его, чтобы проститься напоследок. Но там оказалась всего лишь юная Фрейдис, в свои десять лет весьма решительная и независимая особа, даже своих родителей слушавшаяся менее охотно, нежели ее старшие братья. Вот и теперь она в бешенстве крутила веретено за намотанные на него шерстяные нити, размахивала им над головой, как берсерк мечом, так что то временами со стуком ударялось о стену. - Фрейдис! - окликнул ее Стирбьерн. - Твоей матери не понравится, как ты выполняешь домашний урок. Девочка в последний раз взмахнула веретеном - то со свистом рассекло воздух, едва разминувшись с плечом викинга. Потом швырнула его под ноги, забросила за спину рыжие волосы, такие же, как у него. Строптиво сверкнула глазами. "Кому-то придется попотеть, чтобы укротить такую невесту", - подумал Стирбьерн. - Я и так знаю, что ей не угодишь! - фыркнула девочка. - Конечно, мне придется сделать, как она хочет, но хоть перед собой могу не притворяться, что мне нравится прясть и ткать. Я просто умираю от скуки... А, где тебе понять! - она махнула рукой. - Ты викинг, ты скоро опять уйдешь в море. А мне бы хотелось хоть раз повидать те края, где бывал ты, и отец, и дед по матери, Галмор ярл... Но нет! - она подняла веретено и принялась сматывать нить, отвернувшись от двоюродного брата, словно сожалела о своей несдержанности. Рыжие волосы среди потомков Асгейра Смертельное Копье почти всегда означали бурный нрав и нелегкую жизнь для своих обладателей... Но Стирбьерн не задумывался об этом обстоятельстве, когда в то же утро первым в Земле Фьордов этой весной вывел свой драккар в море.