Яркие пятна

      Прошло 4 года.        Весь мир и все окружение изменилось: не было тренировок, веселых вечеров у костра с гитарой, не было охоты и беззаботного времени. Коннор подрос и возмужал: теперь враги не смотрели на ассасина со снисходительностью. Убийца по-настоящему внушал противникам страх, а приятелям — уважение. Длинные волосы он собрал на затылке, чтобы не мешали. Обзавелся дополнительным оружием, шрамом на скуле и каменным выражением лица, которое непонятно что означало: безразличие, раздражение или, к большому удивлению, счастье, а то и все сразу. Обмундирование только практически не изменилось. Ремешки, удерживающие новенькие кремниевые пистолеты, украшала пряжка с гербом на потертой поверхности из благородного металла. По краям появились маленькие царапины, по которым Коннор с трепетом проводил кончиком пальца, пропадая в океане своей памяти.        Временами парень мысленно возвращался на 6-7 лет назад, к тому времени, когда проходил обучение у Ахиллеса, и вспоминал того неприметного уставшего бармена из паба на Норд-Энд. Айзек резко вошел в жизнь метиса, скрасив будни и даруя такое нужное, в те года, общение. Но так же резко и пропал, не сказав ни слова. Сначала он не понимал: почему? Куда? Наставник так и не сказал ему ни о его местонахождении, ни причин ухода. Затем стало невыносимо тоскливо. Человек, с котором он проводил каждый день на протяжении нескольких лет, который глубоко запал в душу, и, наверно, единственный, кто смог пробудить в нем нежные чувства — хотя сам Коннор не был в этом уверен — бесследно исчез. Постепенно что-то в нем умирало, и он начал злиться. Обвинять в предательстве, в том, что доверился зря, и «лучше бы этот мальчишка так и остался работать в том грязном ужасном пабе». А потом пришел стыд: он не знал, по своей ли воле Маккарти уехал, и, если да, то каковы были мотивы. И он смирился, стараясь забыть. Но, черт возьми, так скучал по нему. Воспоминания, как Айзек улыбался одними своими невозможно яркими глазами, целовал долго и нежно, скользил пальцами по смуглой горячей коже Коннора и крепко обнимал, приносили ужасну тянущую боль, которую ничто не могло бы заглушить.        Темными вечерами Кенуэй вспоминал время обучения у Ахиллеса. И вместе с этим всплывала одна фраза. Метис уже не помнил, кто это сказал и по какой причине, но эти слова все никак не хотели уходить из головы: «черные и белые полосы жизни».        Сейчас, когда Коннор принял участие в Бостонском чаепитии, когда в подвале на стене несколько портретов в резных рамках были перечеркнуты белым мелом, когда невероятным путем прошел по полю боя, чтобы убить Питкерна, и угодил в тюрьму, Кенуэй не смог бы слету сказать, какой оттенок имеет настоящее время. Эти успехи в продолжении дела были «черными» или «белыми»? Ахиллес твердил ему, что ученик повернул не туда. «Мальчик мой, ты убил двоих: один был торговцем, а не воином», — сказал тогда старик, и его слова задели. Метис все время старался думать о правильности своих действий и не думать одновременно: с одной стороны это было нужно, но с другой — эти мысли приносили неудобство. И в голове на протяжении уже многих лет буйствовал ураган.        Когда ассасин сказал Томасу Хики, что сам Коннор сегодня не умрет, он был в этом уверен. И дело было не только в том, что видел своих товарищей, ощущал их, знал, что они не допустят казни, но и просто чувствовал в глубине души. Знал, что его смерть в этот день не случится, но характерные мысли все равно присутствовали в голове и роились, словно улей пчел. Когда думаешь, что твоя жизнь висит на волоске, а кончина близко, неосознанно начинаешь думать обо всем. Правильно ли поступил, о чем сожалеешь, по кому тоскуешь. И вспоминая приевшиеся слова из прошлого, Кенуэй задумался: почему нет других цветов? Восстанавливая в памяти спокойные дни в поместье, тренировки жарким летом, и… Айзека, он понял, что это яркие, полные красок, пятна в его жизни поверх черно-белых полос.  — Братья…- звучал голос Ли, заглушаемый ором толпы: — сестры, сограждане. Несколько дней назад мы раскрыли ужасный заговор…        Шел дождь. Холодный ветер обдувал со всех сторон, покрывая кожу мурашками. Рассеченную бровь и скулу неприятно саднило, а сам Коннор устал насчитывать занозы, попавшие под кожу босых ног.        По крышам домов справа пробежала тень. -… столь мерзкий, что и сейчас тошно о нем говорить, — Чарльз произносил речь с такой наигранностью, с таким пафосом, что хотелось плюнуть ему под ноги. Люди были до ужаса озлобленными. Неужели ложь тамплиера течет им прямо в уши, и они ей безоговорочно верят? — Этот человек…       Впереди в своеобразной беседке на здании скользнуло несколько силуэтов. -… пытался убить нашего любимого генерала! — Толпа в унисон угрожающе завыла. — Это так.        Сзади послышался лязг металла и хрип. Тело упало на черепицу, скатилось и мешком упало на дорогу. Человек тут же скрылся. — Кто знает, что за безумие им двигало — нам неведомо, — появилось желание противостоять, закричать, что это все вранье, но Коннор остался стоять, поджидая момента. — Сам он себя не оправдывает и не кается. Мы умоляли его облегчить совесть, рассказать нам все, — тамплиер надел на голову мешок, и все потемнело. Голос Ли стал глухим, но все так же эхом раздавался по площади: — но он упорно хранит молчание.        Просвечивающая, но не так хорошо, чтобы что-то разглядеть, ткань не позволяла увидеть, как на крыше напротив вновь выросла тень. — Раз он ничего не объясняет, не признает и не искупает вину, что еще нам остается? — Через льняную тряпку, которая пахла кровью и чем-то еще, забивающим нос и пробуждающим рвотный рефлекс, показывалась бушующая толпа. Люди размахивали руками, кричали ругательства и, если бы могли, начали бы кидать в эшафот гнилые фрукты и овощи, а то и грязь. — Он хотел послать нас в пасть нашего врага, а мы отошлем его душу прочь из этого мира. Пусть Господь примет его душу, — закончил тамплиер.        Земля внезапно ушла из-под ног. В глазах все потемнело, воздуха стало катастрофически не хватать. Раздались страшные хрипы, и Коннор с ужасом понял, что они исходили из его груди. Эти секунды казались вечностью, будто время замерло или его вовсе не существовало. Даже народ замолчал, словно предложив последний дар — тишину.        Но нет, впереди раздался выстрел, и громкий гул вновь полился в уши. Пуля со свистом перервала веревку, и Коннор упал на землю, жадно вдыхая воздух. В голове звучал звон вперемешку с громкими криками — это сводило с ума. Глухо стачало сердце, в глаза будто бросили песок: картина была нечеткой, размывчатой, а ощущения были такими ужасными, что хотелось засунуть голову под толщу воды озера у поместья Дэвенпорт и никогда не вылезать. Рядом оказался Ахиллес и придержал ассасина за плечо. — Надо… остановить Хики, — в глазах помутнело, но Кенуэй собрался с силами и поднялся на ноги. — Иди, — наставник подал томагавк, не успев сказать больше ничего, и ученик нетвердой походкой умчался сквозь толпу.       А потом все вновь закрутилось: смерть Томаса Хики, Декларация Независимости, охота на «Рэндольф» и все те же поручения по освобождению Бостона и Нью-Йорка. И страшные воспоминания о холодных камерах тюрьмы, грубой стражи, грязного эшафота и ощущение сдавленной канатом шеи со временем канули в Лету.        Все, казалось бы, встало на свои места, но одна вещь не давала Коннору покоя. Во время его казни присутствовало несколько ассасинов. Кенуэй узнал Клипера Уилкинсона — тот убивал стражников на здании справа от эшафота. Дункан Литтл убирал цели на крышах домов вдоль дороги. Стефан Шафо работал средь толпы. Но те две тени в беседке здания напротив он не то что не узнал, теперь он сомневался, были ли они ассасинами. Хотя иначе зачем им находиться в таком месте, из которого всю площадь видно как на ладони? К тому же, учитывая, что веревка была невероятным образом прострелена, можно было бы подумать, что поработал снайпер. Только вот известный Коннору хороший стрелок был совершенно в другом месте и орудовал клинком.        После того случая всё утихло. Все занялись своими делами, Ахиллес вернулся в поместье, самому метису добавилось дел, рекруты следили за порядком в городах, а только вопрос об этих двух силуэтах оставался открытым. « — Ахиллес? — Да? — Могу я узнать, кто оборвал канат на казни? — Как-то спросил Кенуэй, когда интерес доедал часть измученного сознания. — Нет, — спустя несколько секунд молчания неопределенно ответил мужчина и ушел из комнаты, забрав с собой последний надежды на то, чтобы узнать ответ.»