Мороз по коже

музыка: Thousand Foot Krutch - Be Somebody

На мне кристально-белая рубашка без галстука, укороченные узкие брюки ровного темно-серого цвета, черные оксфорды и распахнутый пиджак от Lagerfeld — пионер моего бездумно дорогого гардероба. Глянцево-черные волосы тщательно уложены в небрежные перья. Из аксессуаров — тяжелый Canon на шее. Я поднимаюсь на сцену, чувствую хмурые, преследующие меня взгляды духовых и ударных, неловко спрятанные улыбки скрипачек, перешептывания контрабасистов. Единственный человек, о котором я думаю, крутясь часами перед зеркалом в дни его концертов, даже не смотрит в мою сторону. На нем — ненавистный ему фрак и печать глубокой скуки. Рыжая Саманта, его неизменная спутница, заметив меня, начинает ерзать на стуле. Все как всегда. — Привет, Адам! — с нервной радостью говорит она, судорожная улыбка дергает ее губы. — Привет, — я пытаюсь быть дружелюбным, но в присутствии короля негодования это сложно. Пододвигаю свободный стул, сажусь. Хочу, чтобы Саманта растворилась в воздухе. Смотрю, как он натирает смычок канифолью. Нарочно медленно, с показательной скрупулезностью — нужно вдоволь насладиться своим пренебрежением. Я знаю, что в очередной раз проявляю слабость, веду себя, как дурак, позволяя ему унижать меня безразличием, но иначе я просто не смогу работать. Эта ссора до предела натянула канат, которым привязано к Тадеушу мое сердце, и тащит его из груди, безостановочно, мучительно, так что думать ни о чем, кроме этой ноющей боли, невозможно. Все как всегда. Я смотрю на Саманту. Она улыбается так искренне, что мне не хватает смелости попросить ее уйти. — Тадек, — в любом случае пытаюсь начать я. — Да? — он поднимает на меня зеленые глаза так, словно только что обнаружил мое присутствие и очень удивился. Он смотрит на меня выжидающе, с напускным недоумением. У него все в порядке: до Рахманинова полтора часа, Саманта рассказывает смешную историю, он натирает канифолью смычок. Неужели я сейчас ни с того ни с сего начну свое нытье? «Уйдешь подобру-поздорову или полезешь на рожон?» — спрашивают холодные темные глаза. Я чувствую себя глупо, мне гадко, мне противно от себя самого. Мне бы встать и уйти и оставить его в покое, но я не уймусь, пока сам себя не втопчу еще в большую грязь. Я не знаю что сказать, потому что любая моя реплика будет комически-ничтожной, а он ни за что не придет мне на помощь, первым вступив в разговор. — Ты уже видел дирижера? — бодро спрашивает Саманта. — Он сегодня сам на себя не похож. Такой довольный, добрый, назвал меня милой девочкой, представляешь?! — Ничего себе, — бормочу я, не отводя взгляд от Тадеуша. Он смотрит на меня так строго, как генерал в решающей битве, а затем приподнимает бровь, мол, что, струсил, Иуда? — и медленно опустив ресницы, продолжает издевательски натирать смычок канифолью. Снова раздается вздрагивающий от волнения женский голос: — Адам, а ты снимешь меня крупным пла... — Я же извинился! — вскрикиваю я, не выдержав. — Я сто пятьдесят раз извинился перед тобой! Что мне еще сделать, чтобы ты прекратил вести себя, как гандон?! Саманта отшатнувшись замолкает. Боковым зрением я вижу, как она непроизвольно вжалась в стул, подтянув поближе скрещенные в щиколотках ноги. Тадеуш, все так же медленно, скользит смычком по кусочку канифоли до самого кончика, и только потом, утомленно вздохнув, поднимает на меня глаза. — Пойди займись делом, — говорит он мне. Еще секунда, и я вышибу ему мозги. — Ты должен понимать, почему я так поступил, — пытаюсь воззвать я. — Должен, — он кивает. — Но не понимаю. — Да не можешь ты закрутить роман с этой русской! — чуть ли не кричу я, вконец пугая бедную Саманту. Он швыряет смычок в чехол со скрипкой и резко наклоняется вперед. — Ты мой друг, Адам, — шипит, — и я тебе доверяю все, что думаю, все, что чувствую, все, что, мать его, происходит. А ты в ответ решаешь, как мне жить и что мне делать?! С кем мне знаться, а с кем не знаться?! Да кто ты такой?! Кем ты себя возомнил?! — Твоим другом, например! — я подрываюсь на ноги. Стул опрокидывается у меня за спиной. — Ты думаешь, она бросит дом, семью, университет, парня этого своего?! Променяет на тебя всю свою жизнь?! Ты серьезно настолько влюблен, что не видишь очевидного?! Это был один поцелуй! Один! Она и месяца с тобой не знакома! Она бы спросила, как дела, рассказала какую-нибудь херню, разбередила твои чувства и ушла! Прости, что не дал этому случиться! — Да пошел ты, козел, — бросает мне Тадеуш и, откинувшись назад, скрещивает руки на груди. — С тобой невозможно говорить. Ты такой скучный и негативный, мне от тебя зевать охота. Занимайся своими делами и дай нам самим решать, есть у нас будущее или нет. Некоторые люди, в отличие от тебя, умеют чувствовать. — Тадеуш! — шепотом восклицает Саманта, но уже поздно. Пуля прошла навылет. Зачем-то говорю: «Я буду в зале» и быстрым шагом иду к ступенькам, ведущим в партер. Оркестр молчит. Господи, сделай его правым. Сделай так, чтобы я ничего не умел чувствовать. Я прокручивал эту сцену снова и снова, в сотый и тысячный раз, пока шел по пустой, вымершей Филармонии. Звуки-пылинки взлетали с недвижимой тишины, встревоженные моими шагами. Где-то здесь: в зрительном зале, за кулисами, в коридорах, в гримерных — спряталась сотня человек, а я один, бреду по широкому балкону, который опоясывает квадратное фойе внизу. Скоро там соберется публика, и Филармония зажужжит, как улей, ее окна загорятся желтым, как пчелиные соты — медом. Я вернусь в зал и буду работать. В глаза мне бросилась широкая двустворчатая дверь, явно незапертая. Дверь была деревянной, резной, с латунными фигурными ручками-гонгами и сильно выделялась из окружавшей ее невзрачной современности. Я остановился на секунду, присматриваясь к тому, как рассеянный свет от висевшей над фойе люстры делает причудливую резьбу объемной. Потрогал фотоаппарат на шее. Да кому все это надо? Я подошел к двери, налег на нее, распахнул обеими руками и вдруг ввалился в параллельную вселенную. Это была огромная бальная зала с колоннами — наследие прошлого, принявшее заблудившегося путешественника во времени. Бронзовый свет заходившего солнца щедро лился сквозь высокие, доходившие почти до потолка, широкие оконные стекла, мягко оглаживая золотую лепнину на стенах и потолке, запутываясь в низко висевших массивных люстрах. Я робко ступил на старый паркет, и он ответил мне коротким скрипом. Пораженный, я оглядывал расписные стены, ангелов над головой, гипсовые статуи, низкие плюшевые диваны, удобно пристроившиеся вдоль вытянутых стен. Натертые матовые зеркала в массивных позолоченных рамах, приземистые мраморные вазоны — здесь все несло гордое великолепие. Какими бы осторожными ни были мои шаги, они не могли скрыть вторжения в замершую торжественность этой роскоши. Я и подумать не мог, что в нашей Филармонии, новой, концептуальной, есть вот такая красота. Я прислушался к себе, к легкому трепету, пробежавшему по коже, к течению поднимавшейся из глубины смоле моего отчаяния и медленно, неслышно опустился в центре залы прямо на пол, скрестил ноги в модных укороченных брюках, ссутулил обтянутую дорогим пиджаком спину, закрыл лицо руками, чувствуя, как Canon камнем повис на шее. Все это лишь обертка, марля поверх разодранной раны. Я маленький уставший мальчик, и я один. — Адам? — тихий женский голос разлетелся по зале, ударил меня эхом по ушам. Я поднял голову. Это была Саманта. Она смотрела на меня с тревогой и, приблизившись, опустилась на пол рядом со мной. — Ты знала, что в Филармонии есть бальная зала? — спросил я. — Знала, — кивнула она, не сводя с меня глаз. — Ты как? Все это не имеет никакого смысла. — Зачем ты спрашиваешь? — я полуобернулся к ней, хотел выразить лицом недоумение, но вдруг почувствовал себя таким изможденным, что не стал. Наши голоса разнеслись по залитой последним солнцем зале и, отскочив от стен и зеркал, приглушенно ударили в нас же. Саманта поджала тонкие, накрашенные темной помадой губы, и ее сведенные к переносице брови страдальчески приподнялись, словно у мима. — Адам, не слушай его, — тихо произнесла она. — Он это сгоряча. Я кивнул. Что, прислал подружку извиниться? Впрочем, даже для этого он слишком горд. — Что бы ты там ни сделал, он остынет и возьмет свои слова назад, — продолжала попытки утешения Саманта. — Ты очень много для него значишь. Я совершенно не хотел обсуждать это с ней. Совсем. Вообще. — Адам, — какое-то движение, и я даже моргнуть не успел, как она крепко стиснула мою ладонь, — вот сейчас, в эту минуту, только слепой назовет тебя бесчувственным. Перестань так убиваться. — Разве похоже, что я убиваюсь? — я слегка шевельнул ладонью, но выбраться из горячего пожатия Саманты пока было невозможно. — Ты можешь говорить что угодно или вообще молчать, но твой вид, твои глаза все говорят за тебя, — она оказалась вдруг так близко, что я почувствовал запах ее дешевых духов и прикосновение рыжих прядей к плечу. — Тебе больно, Адам. Все время. И все это видят. Я наконец поднял взгляд от пола. Лицо Саманты было в нескольких сантиметрах от моего, я видел каждую ее веснушку, я видел каждый комочек туши на вытянутых ресницах, обрамлявших ее матово-серые глаза с чуть смазанным карандашом на нижних веках, я слышал ее сбившееся дыхание. — Ты не заслуживаешь этого, — шепнула она. — Ты лучший. Секунда — я отвернулся, ее губы проскользнули по моей щеке. — Не надо, — тихо, но твердо произнес я и почувствовал, как тепло ее ладони покинуло мою. Шелест ее голоса растворился в пустоте бальной залы: — Почему? Я молчал, не оборачиваясь и не видя ее. — Я не нравлюсь тебе? — продолжала она. — И ты не дашь мне ни единого шанса? — Дело не в этом. — У тебя кто-то есть? — Да, есть, — сказал я, понимая, что это самый быстрый способ закончить совершенно неуместную сцену. Она качнулась от меня назад с обреченным выдохом, получив наконец ответ, к которому наверняка давно была готова. Я услышал, как она поднялась на ноги, но все еще не оборачивался. — Он тебя недостоин, — вдруг сказала она, громко и с осуждением. — И он любит девушек. Зачем тебе все это? — Я не знаю, — я смотрел, как солнечный луч, пройдя сквозь широкое оконное стекло, осторожно ложится на битый паркет, и как кружатся подхваченные светом пылинки. Низкие каблуки некрасивых черных туфель быстро застучали, удаляясь. Тяжелая дверь на секунду приоткрылась, освобождая Саманту от человека, который так и не повернул головы в ее сторону, и тут же закрылась. Я сидел один на полу в центре тускнеющей в сумерках бальной залы, неведомо как оказавшейся на втором этаже городской филармонии. Я был опустошен, и, слава богу, пусть лишь на время, но я ничего не чувствовал. Когда я вышел из залы, до концерта оставалось пятнадцать минут. Публика наводнила фойе внизу, и мерно жужжащий разноголосый улей копошился, шелестя дорогими юбками, цокая каблуками остроносых ботинок, звеня мобильными телефонами. Я спустился по служебной лестнице, миновал несколько полутемных, витиеватых коридоров и вышел к гримерным, влился в последние приготовления, где музыканты мельтешили, по привычке суетясь перед премьерой. Тадеуша я нашел почти сразу. Он стоял за кулисами ко мне спиной и курил. До пошлости спокойный среди бегавших туда-сюда людей. Я подошел к нему, развернул к себе за плечо и, прежде чем он успел понять, в чем дело, сказал: — Стивен готовит тебе сольный концерт. Я не ждал никакого ответа. Развернулся и быстро пошел прочь. Пробрался в зал, настроил фотоаппарат и даже успел прийти в себя, прежде чем концерт начался. Я всегда говорил, что равнодушен к классической музыке, но, едва только свет в зале начал затухать, жужжание голосов вперемешку с покашливаниями потонуло в дружных аплодисментах, и маленький человек в черном побрел по авансцене к расположенной ровно по центру партитуре. У меня невольно перехватило дыхание. Как будто планета на минуту прекратила вращение, чтобы не мешать дирижеру, как будто все звезды на небосклоне выстроились в ряд за моей спиной, привлеченные единственным ярким пятном в черном холодном космосе, как будто здесь вершились судьбы и сущность бытия на моих глазах прямым лучом из бесконечности сводилась к освещенному прямоугольнику и серьезным лицам собравшихся внутри него людей. Слегка поклонившись размеренной, как вся его теперешняя жизнь, публике, дирижер повернулся к своему оркестру, маленький, лысый, в неизменном черном фраке, который не мог скрыть старческий горб на его спине, помедлил несколько секунд, собрался с мыслями, а затем поднял палочку, сделал несколько как будто произвольных взмахов — и медленно, послушно потянулись к нему тяжелые басы, смычки вспорхнули стаей. Мелодия росла, ширилась, вздымалась, как песчаная буря, и я невольно жмурился, готовый к тому, что сейчас, вот-вот, через секунду — он взметнет ее рукой в воздух, бросит через нас, и нотный вихрь подхватит мою душу и, разметав ее в себе, умчит в бесконечность. Этот неприглядный, маленький человек, как он преображался! Какой силой наполняла его музыка, как он ворочал вихрями, повелевал летящими смычками, топочущими трубами, гулкими контрабасами! Сколько жизни было в его иссохшем теле! Я забыл о моем к нему пренебрежении, я восхищался им. Я восхищался им так же сильно, как Тадеушем, сидевшим от него слева. Я был вне времени, вне контекста, я забыл обо всем прошедшем. Разве можно фотографировать, когда хочется сесть на ступеньки амфитеатра, подпереть кулаками подбородок и обводить взглядом невидимые линии, которые рисует в воздухе его смычок? Он безошибочно вел за собой скрипки навстречу флейтам и гобоям, литаврам и барабанам, и, слившись в единый поток, музыка неслась сквозь зал, пронизывая меня до дрожи. Когда я слышал вторую симфонию в записи, то не чувствовал ничего. Стоя в темноте у края сцены, я был готов рыдать. Я не просто любил игру Тадеуша, я любил его сопричастность тому величию, что рождалось у меня на глазах. Я снова видел уютные улицы старого Петербурга, Зимний дворец, Исаакиевский собор, замерзшую Неву, памятник Пушкину. Эти картины и музыка Рахманинова, порывистая, трепетная, певучая, были не той лицемерной, вороватой Россией, о которой Тадеуш говорил мне в самолете. Я ничего не мог понять, но на какое-то мгновение эта далекая страна показалась мне прекрасной. Я любил концерты Тадеуша не только за эмоциональную встряску и очищение души от суетности, словно на исповеди, но и за то, что после он всегда был приветлив и спокоен, он говорил со мной без своей обычной иронии, без подколов, и на парковке, еще не отъехав от Филармонии, он пролистывал снимки на фотоаппарате, светло улыбаясь, и то и дело с тихой усмешкой, качая головой, говорил: «О боже…». Я смотрел на него тогда, как будто пристыженного, и чувствовал теплотой внутри грудной клетки: какая ерунда. Он самый красивый на свете. Жаль, что в этот раз я не мог надеяться ни на что подобное. Он пришел к машине гораздо позже меня и резко щелкнул сигнализацией, не удостоив меня и взглядом. Бросил назад чехол со скрипкой, сам плюхнулся на водительское место и, быстро колотя кончиками пальцев по рулю, дождался, пока я открою пассажирскую дверь и устроюсь на своем сидении. Мы не смотрели друг на друга. Мне хотелось удавиться. Я ждал, что он заведет мотор и лексус рванет с места, так что меня безжалостно швырнет вперед, но этого не происходило. Он сидел, уставившись в руль, и не делал ничего. Минута, две, три... Я не решался взглянуть на него, это было все равно что ступить на мину. Напряжение внутри меня достигло предела, еще секунда и я закричу. Я выхватил из чехла фотоаппарат, включил его и дрожащими пальцами стал перелистывать снимки. — Ну и как ты убедил Стивена? — его спокойный голос взорвал тишину. Я поднял глаза от фотоаппарата, невольно обернувшись. — Что? — Это ведь была твоя идея, — он смотрел на меня в упор. — С сольным концертом. — С чего ты взял? — я сдерживался изо всех сил, боролся с рвущейся наружу истерикой, вбивал ее в себя, как мог. Тадеуш отвел глаза и чуть повел плечами. — Потому что, — начал он, — кому я нужен, кроме тебя? — Ты с ума сошел? Ты один из лучших... — Адам, — резко прервал он, вскинув на меня пронзительный, вспыхнувший зеленым огнем взгляд, и вдруг, помедлив, тихо произнес: — Спасибо. — Я... да... не за что, — я настолько не ожидал этого, что растерялся, совершенно как кретин. — Я не буду извиняться за то, что сказал сегодня. — Ладно. — Но ты был прав. — Хорошо. — А я нет. И это было грубо, — я видел, с каким трудом даются ему слова. — Я не хотел тебя обидеть. — Да ничего, — забормотал я. — Пережил. Все в порядке. — Точно? — в его голосе вдруг мелькнули такие ноты, от которых сердце у меня перевернулось. — Точно, — уверенно отозвался я. — Но если я скучный и негативный... — Да нет же! — он ударил по рулю ладонями. — Разве я могу так думать о тебе?! Ты единственный на свете, кому я настолько дорог! Единственный, без кого я вообще не могу представить свою жизнь! Да, мне было важно поговорить с Оксаной, но если цена этому — ты, мне ничего не нужно! Если бы он повернулся сейчас ко мне, он бы все понял: вся моя боль, вся моя нежность, вся любовь к нему — я был весь нараспашку. Но он смотрел на руль и дышал тяжело и прерывисто. — Тадек, — я должен был что-то сказать, но слова застревали у меня в горле, и кое-как я выдавил: — все, что я делаю, я делаю для тебя. — Я знаю, — ответил он. — И поэтому мне еще больней говорить тебе, если мне этого не нужно. — Если ты хочешь быть с Оксаной, я не скажу тебе больше ни слова. — Давай не будем об этом. Слова — электрический разряд, мой кивок — ответный импульс мышц. Я почувствовал, как пальцы сами собой вцепились в фотоаппарат. Она нужна ему. Разве может какой-то друг требовать, чтобы он забыл любимую женщину… Вдруг он вскинул на меня взволнованный взгляд, полоснувший темноту лучистым блеском. Я невольно дернулся, обернувшись. — Адам, это же настоящий сольный концерт, — встревоженно сказал он. — Ну да, — я чуть кивнул, удивившись такой резкой перемене темы. — Я не справлюсь с ним. — Перестань. — Без тебя не справлюсь, — неожиданно тихо добавил он. — Ты не оставишь меня? Невидимая рука тотчас влезла мне в грудь, ухватилась за сердце и, как из старой губки, выжала из него всю кровь. В широко распахнутых, светившихся трепетной мольбой глазах Тадеуша я увидел отражение моего к нему доверия. — Ты поможешь мне с концертом? Пожалуйста. — Конечно, — выдохнул я, и тогда каждая черточка его самого красивого лица вдруг расслабилась, а на губах появилась та самая открытая, по-детски светлая улыбка, которая из раза в раз возвращала меня к жизни. — Хочешь взглянуть? — я протянул ему фотоаппарат. Он кивнул так робко, словно был не Тадеушем Вишневским, и смущенно пробормотал что-то про свою вечно хмурую на снимках физиономию. Я только насмешливо цокнул на него. От разлагавшихся внутри меня обиды, страха и ревности в одну секунду не осталось и следа. Это все ерунда. Ты самый лучший на свете. Я и подумать не мог, но буквально следующей ночью по всей моей затхлой квартире раздался судорожный стук. Заспанный, растерянный и недовольный, я впустил Тадеуша, который пролетел мимо меня с ноутбуком и кучей растрепанных листов, бросился на диван и затараторил о Моцарте, Шуберте, Чайковском, тайминге, свете и внешнем виде оркестра. Он перебирал ноты, хватал ноутбук, включал мелодии, смотрел на меня с немым вопросом, что-то черкал, комкал, выкидывал тетрадные листы и постоянно бормотал вполголоса о музыке и композиторах, сбиваясь, путаясь, теряя мысли, бросал ручку, запускал пальцы в волосы, откидывался на спинку дивана, резко отталкивался, хватал ручку и снова писал. Я искоса наблюдал за его мытарствами, пока не проснулся достаточно, чтобы действовать; потом подошел, сел у его ног на пол и со вздохом взял ближайший альбомный лист, исписанный вдоль и поперек высокими, теснящимися друг к другу буквами. — Ты не хочешь подумать обо всем этом завтра? — на всякий случай предложил я. — Какая продолжительность концерта? Два часа? Больше? — высоким голосом выпалил он. — С антрактом? Антракт включен в два часа? — Тадек, — я покачал головой с мягкой улыбкой. Будь моя воля, я бы выкинул все эти листы к чертовой матери и сжал его в объятиях. — Я должен знать, — не унимался он. Я перевернулся к нему лицом и, глядя снизу вверх, сказал вкрадчиво, раз слова были моим единственным способом отправить его спать: — Завтра с самого утра мы позвоним Стивену и все у него узнаем, хорошо? И дату, и длительность, и про антракт, и про все остальное. У него было такое смятение, такая паника в глазах. Нежность из самого сердца растекалась внутри меня нугой. — Не переживай так, — сказал я. — Стивен все сделает, как надо. Ты же знаешь, какой он крутой менеджер. — Я должен придумать, что играть. — Придумаешь. — Ты мне поможешь? — спросил он с тревожной надеждой. — Конечно, помогу, — я не смог удержаться от улыбки. Так трогательно, что в животе вспорхнули бабочки. Его испуг перед большим сольным концертом и доверие ко мне настолько шли вразрез с привычным самоуверенным Тадеушем, что я смотрел на него почти по-отечески. Он облегченно вздохнул, а уже на следующий день я сидел в его комнате для музыки, сплошь заваленной мятыми бумажками и нотными листами, и вместе мы напряженно пытались сочинить список композиций для предстоящего концерта, длительность которого, как сообщил Стивен, — «часа два и идите нахрен с такими вопросами». Мы ориентировались на NY City Orchestra и их репертуар, и я сразу же запретил Тадеушу играть малоизвестные или слишком длинные композиции. Он долго упирался, говорил, что я ничего не понимаю в искусстве, грозился даже прогнать меня, но когда я, помня ночную сцену, со спокойной душой направился к выходу, он, конечно, меня остановил и даже извинился. Кое-как мне удалось убедить его, что цель сольного концерта, прежде всего, — заявить о себе и привлечь новых слушателей. Любители классической музыки, которые регулярно посещают выступления NY City Orchestra и так прекрасно знают о Тадеуше и его таланте, массовой же аудитории фамилия Вишневский вообще не знакома. Цепляющая глаз афиша от меня, промо-интервью от Стивена и виртуозное исполнение известных композиций от Тадеуша — и мы произведем фурор. «А если я не хочу фурора? — сдвинув брови, буркнул он. — Я не Линдси Стирлинг». «Тогда обойдемся без интервью», — пожав плечами, ответил я, чувствуя, как с души свалился камень. Я бы не пережил слишком большой его известности, и прекрасно, что он к ней тоже не стремился. В те два дня, что мы почти безвылазно провели в музыкальной, Тадеуш был настолько непохож на себя, словно мы вернулись лет на пять назад, когда он, обмотав вокруг шеи мой красный шарф, беззаботно резвился в студии Эдди. Он советовался со мной по каждой мелочи и прислушивался к моим словам, наигрывал мелодии, которых я не знал, взглядом спрашивая — да или нет. Мне было странно и непривычно давать ему рекомендации, особенно потому, что я в классической музыке не разбирался совсем. Тадеуша, впрочем, это мало волновало, я для него олицетворял ту самую непросвещенную публику, которую он собирался привлечь. Поклонник «Зимы» Вивальди, он поставил ее самой первой в списке композиций, а следом, недолго думая, вписал и «Лето», сухо заявив в ответ на мой насмешливо-выжидающий взгляд, что «Осень» слишком скучная, а от «Весны» его передергивает. Дальше начались муки. Он писал и вычеркивал, рылся в нотах, постоянно что-то играл, обрывая фразы. Он был похож на безумного гения, весь заваленный бумажками, измазанными чернилами руками прижимавший к себе скрипку. Я попробовал помочь, но, кроме Моцарта или какого-нибудь Бетховена, ничего не знал. Я был на всех выступлениях NY City Orchestra за последние три года, но не мог вспомнить ни одной недлинной, незанудной композиции. Моцарта Тадеуш решительно отверг — он напоминал ему о музыкальной школе. Про Бетховена он не сказал ни слова: молча включил на ноутбуке Пятую симфонию и бросил на меня выразительнейший взгляд. Я обмолвился насчет второй части Девятой симфонии, из чертогов разума вдруг всплыло, что такое существует, но Тадеуш в ответ, как будто даже обидевшись, пробурчал: «Лучше сразу Токкату» и, взглянув на меня искоса, добавил: «Это Бах». Кстати, против Баха он не был так категоричен и даже взял нечто под названием «Прелюдия к Партите №3», что для меня означало лишь воздушное, порывистое и очень быстрое соло без оркестра. Втихаря я сравнивал игру Тадеуша с разными записями на Youtube и только в этом контрасте истинно начинал понимать определение «виртуозный». Сказать по правде, для моего обывательского восприятия Тадеуш, которому было всего двадцать пять лет, звучал так же, как именитые скрипачи в летах. Погруженный в работу, он был весь мой, он не отпустил меня ни на одну фотосессию, так что мне пришлось, плохо скрывая радость, огорчить одну юную влюбленную парочку. Видя мою усталость, Тадеуш заваривал вкуснейший чай с бергамотом, тащил его в музыкальную вместе с овсяным печеньем и тут же, окрыленный новой идеей, играл отрывок из очередной неизвестной мне сонаты или сюиты. Так я впервые услышал «Вокализ» Рахманинова, влюбившись в него раз и навсегда. Боже мой, как это было прекрасно! Беззащитно, в трогательном одиночестве, тонкие переливчатые ноты плыли по нашей уютной комнате. Я сидел опьяненный, разомлевший, не чувствуя даже, как горячая кружка до боли обжигает ладони. Как этому русскому композитору удавалось проникать в самое сердце, я не понимал. Его музыка отражалась во мне, вибрирующие звуки резонировали с натянутыми нервами, мне хотелось обнять колени Тадеуша и рыдать навзрыд. У того, кто играет Рахманинова, большое сердце, иначе не может быть. Когда мелодия кончилась, я был в ступоре от восхищения, и за положительный отзыв Тадеушу пришлось принять мое молчание. Конечно, мы не могли обойти стороной Паганини. Каприс №1, №5, № 24, а также веселая «Кампанелла» были взяты без обсуждений. Не скрою, мой виртуозный скрипач любил выпендриваться. Список композиций постепенно расширялся, его пополнили «Сентиментальный вальс» Чайковского и «Аве Мария». Неожиданно появились «Лебединая песня» Шуберта и Двадцатый ноктюрн Шопена, «До-диез минор», как звал его Тадеуш. Собранный классический материал мы разбавили мелодиями Time For Us из «Ромео и Джульетты», главной темой из «Списка Шиндлера», а также композицией Song From A Secret Garden. В нашем списке было много мелодий, которых я не упомянул, но если Стивену удастся договориться с NY City Orchestra, окончательной компоновкой и утверждением программы займется дирижер, у которого наверняка остатки волос дыбом встанут от того, что мы тут насочиняли. Впрочем, Стивен и не думал договариваться с оркестром. Он любезно предоставил это дело мне. Аренда NY City Orchestra стоила баснословных денег, которых у нас, конечно, не было, поэтому оставалось только пойти в обход официальных процедур и с щенячьими глазами поговорить или с директором, или с дирижером. Развить мою мысль нетрудно, достаточно вспомнить тот факт, что дирижер называл меня своей музой. И как я ни умолял Стивена пощадить меня, как ни брыкался и ни плевался, в итоге мне пришлось позвать дирижера на ужин в один из пафосных ресторанов для богатых стариков. Бедняга был поражен почти до инфаркта и, кажется, искренне поверил, что лед тронулся. Мне даже стало его чуточку жаль.... ...до того момента, пока Стивен не привез меня, разодетого как на неделе моде, к освещенному бриллиантовым светом входу ресторана. Омерзение сморщило меня внутри аккуратного костюма цвета хаки, который в мгновение ока стал таким же богатым предателем, как и весь ресторан, почему-то благополучно работавший в тот воскресный вечер. Стивен сначала смотрел на меня молча и выжидающе, а затем, поняв наконец степень моего отчаяния, разразился издевательским хохотом. Я въехал ему пару раз кулаком в плечо, но он прямо-таки захлебывался смехом и только махал на меня рукой. — Да прекрати ты ржать, придурок! — в ярости воскликнул я, чувствуя, как последние крупицы моей решимости безвозвратно тают из-за этого кудрявого козла. Стивену понадобилась еще пара минут, чтобы успокоиться, после чего он кое-как выдавил: — Извини, дружище. Просто ты единственный, с кем я могу оказаться в такой ситуации. — В какой — такой? — хмуро спросил я. Стивен театрально качнул головой, изящным движением приглаживая волосы, и низким шепотом выдохнул: — Мелодраматической. — То есть ты меня таким видишь? — Да перестань, ну, — он повернулся ко мне с доброй, но слегка снисходительной улыбкой. — Я же прикалываюсь. Давай, короче, соберись и используй на нем все свои радужные чары. — Угу. — В постель он тебя точно не потащит, целоваться вставная челюсть мешает, так что... — Да фу, Стив, хватит! — вскрикнул я, корчась от отвращения. Стивен заржал как скотина. — Если что, закрой глаза и думай об Англии, — успокоившись, сказал он. — Ну или в твоем случае — о Тадеке. Я цокнул языком и потянул за ручку двери. — И между прочим, — бросил я, вылезая из машины, — только родители и я могут звать его Тадеком. — Знаю, — с улыбкой ответил Стивен, — особенно при нем. И прежде чем я успел хоть как-то собраться с мыслями, он перегнулся через пассажирское сидение, хлопнул дверью и был таков. Сказать, что я зашел в ресторан на нетвердых ногах, — это не сказать ничего. От ужаса я едва ли различал перед собой предметы. Все, что я чувствовал в отношении дирижера NY City Orchestra на протяжении последних трех лет, было в лучшем случае неприязнью. И вот теперь он сидел за круглым, укрытым гладкой бежевой тканью столом в центре заполненного дорогой публикой зала и смотрел на меня, приветливо улыбаясь. Он был одет в старомодный черный костюм, наверняка купленный специально для встречи со мной. Искренность в каждой из сотни его светившихся счастьем морщин поразила меня, и я почувствовал болезненный укол совести. Просто поговори со стариком, чего тебе стоит, ну. Я был уверен, что дирижер атакует меня своими нелепыми комплиментами, будет расспрашивать о моей жизни, улыбаться, щуря ехидные глаза, и пытаться флиртовать в таком же олдскульном стиле, как и весь его вид. Поэтому, стиснув зубы, я отгородился от старика невидимой бронированной стеной и просидел за ней целых полчаса, пока наконец не понял, что образ добродушного педофила, давно утвердившийся у меня в голове, как-то расходится с реальностью. Дирижер вел себя исключительно по-джентельменски, в его старом теле даже появилась неожиданная стать, а голос зазвучал стройнее и моложе. Он говорил о моде, об искусстве, особенно о живописи, которую любил почти так же, как классическую музыку, и о художественной фотографии, которой когда-то увлекался. Меня, ошеломленного, его речь уносила речным потоком, и вот я уже, сам не замечая, с улыбкой слушал про культовые вечеринки шестидесятых, про Элвиса, про случайное знакомство дирижера с Рудольфом Нуреевым, про первое мировое турне молодого скрипача и кокаин в гримерных. Этот человек передо мной был не самостоятельным существом, но лишь оболочкой воспоминаний, он был соткан из них, заставлен ими до сих пор жить. Я знаю, что мой взгляд блестел, а губы улыбались, когда он с теплотой в шершавом голосе вспоминал о Либераче, с которым познакомился на одном официальном мероприятии. Конечно, они спали и не раз, но все это было неважно. В какой-то момент дирижер осекся и, будто опомнившись, перевел разговор в нейтральное русло. Я выдохнул, кажется впервые с того момента, как зашел в ресторан, и вспомнил наконец зачем я здесь. Дирижер не был удивлен. Он сказал, что Тадеушу давно пора заявить о себе и NY City Orchestra сделает все возможное, чтобы помочь ему. Я был поражен простотой, с которой дирижер принял мое предложение о сольном концерте, и горячо поблагодарил его. Наверное, мне все же стоило воздержаться от «горячо», потому что в ответ дирижер на секунду превратился в обычного себя и, усмехнувшись, сказал: «Но это только если ты будешь на всех репетициях». Я кивнул, отложив вилку. Кусок в горло теперь не полезет. Дирижер вызвался проводить меня на такси домой. Я отнекивался как мог, но главный аргумент о том, что за углом меня ждет Стивен, само собой, не годился. В общем, сбежать не удалось, и я вполглаза набирал смс, что дракон уносит меня в логово. Стивен после этого пару раз позвонил. Похоже, испугался. Все нелепые комплименты, которых я ждал в начале нашей встречи, оказались припасенными в рукаве козырями и посыпались на меня на заднем сидении такси. Я крепился изо всех сил, думал о Тадеуше, думал даже об Англии, улыбался сквозь невидимые душевные слезы и повторял, как мантру, что NY City Orchestra наш. В какой-то момент дирижер, запоздало, но на глазах пьянеющий, аккуратно положил мне на колено ладонь и, начав: «Знаешь, мой мальчик…», принялся бормотать бессмыслицу. Я стиснул зубы и натужено улыбнулся. Терпеть. На прощание мне пришлось его обнять. Я даже не могу сказать, сколько потом корчился и морщился под раскатистый хохот Стивена, который ждал меня у дома. Я не мог уснуть всю ночь, настолько мне было противно и одновременно стыдно за такое мое отвращение к дирижеру, пожилому человеку, которому, может быть, просто-напросто одиноко. Наутро я пришел к Тадеушу и прямо в дверях сообщил ему, заспанному, взъерошенному, стоявшему в белой растянутой футболке и флисовых штанах, что мы играем с NY City Orchestra и что дирижер, которого Тадеуш боготворил, отшлифует концерт до бриллиантового блеска. Все, что помню дальше, — его восторженные объятия и мое беспредельное, до дрожи в кончиках пальцев, счастье.