История Снейпа и Смерти

Маленьким шагом, маленьким словом Его настигает Судьба. Встреча за встречей с мадам незнакомой А суть этих встреч — борьба. Липкими звуками, красками горькими Снов промелькнул лабиринт. В реальности Тобиас занят попойками, А жизнь совершила кульбит. Ее отпевают в церковных угодьях, Немыслимо для волшебства. И вместо прощания — скука отродья: Не люди — а существа. Неправильный мир, беззащитные дети, Ответ не найти на вопрос. На то, как спросить, Вы сначала ответьте — Немалое он перенес.

      Северус оглянулся по сторонам. Он был в замке. Предположительно. Он никогда в замках не бывал и имел о них только весьма посредственное представление. Стены были высокие, мрачные, окна уходили острыми пиками в потолок, и возможности разглядеть тонкую вязь на раме не представлялось. Стены были словно лабиринт — бесконечные и таинственные. Если бы Серерус имел чуть больше опыта в визуальных образах древности, то вспомнил бы Великую Китайскую стену или совершенно индивидуальные, но от этого не менее готические, пражские замки. Но Северус жил в Англии всю свою жизнь, и единственное, что приходило ему на ум, когда он рассуждал о сумрачных таинственных архитектурных сооружениях, был Тауэр. Северус оглянулся по сторонам и нахмурился. Вороны. Должны быть вороны, просто обязаны. Без них все теряет смысл. Без них — если это действительно то, о чем он думал — Британское королевство падет с минуты на минуту. Он не может этого допустить. Он спасет, спасет… он не может все оставить просто так. Если королевство падет, если защита более не действует, то, что же станет с ним? Со всеми ними? Их более не станет? А если они все же будут, то где? Куда их направят? Что, что же с ними будет?       Северус побежал. В этом действии не было никакой логики, но он должен был совершить хоть что-то. Что-нибудь, что может вытащить его отсюда. Что вытащит отсюда её. Её. Её! Кого? Путаные образы крутились перед его сознанием, круша темноту кирпичных стен. И сгущая ее еще больше. Сгорбленная над кроватью фигура, плач, крик, может быть даже вой. Мольбы. Нет, не трогай, пусти, отпусти его. Откуда? Откуда, черт возьми, это? Память?       Мальчик остановился, будто натолкнувшись на каменную кладку. Невидимую, безусловно. Память. Мать. Сегодня похороны. У него умерла мать.       Северус резко распахнул глаза, выныривая из сна. Быть может, он был бы не против остаться в жутком лабиринте, из которого нет выхода. Любые перипетии земной жизни были в разы хуже. Сейчас. Всегда. Всегда здесь, в этом грязном закоулке большого мира, где пришлось притаиться ему снова после года в школе. Десять месяцев назад он был счастлив оттого, что может сбежать отсюда хоть ненадолго. Сейчас он томился. В школе его ждал ад. Или одно из самых земных его воплощений. Единственное подтверждение тому, что солнце еще не окончательно закатилось за горизонт, было рыжее чудо, день за днем освещающее его тусклое и мрачное, совершенно бессмысленное и наполненное теориями, аксиомами и библиотекой, существование. Читать его научила мать. Лет в пять. Может, даже раньше. Северус никогда об этом не задумывался. Этот поступок навсегда обелил ее в глазах сына — с того дня она стала для него ангелом. Если бы он чуть чаще прислушивался к святому отцу, что читал проповеди в церквушке у лютеранского кладбища — да, было и такое, — то сказал бы Ангел Божий. Человеческое воплощение святого Себастьяна. Смешно. Северус не мог любить мать. У него не было такого органа, который бы за эту самую любовь отвечал. Но он ее защищал, как мог. От отца, от людей, от самой себя. Все детство защищал. Он помнил, как таскал у соседей яблоки и подкладывал их ей в рабочую сумку — да-да, тот самый угрюмый Нюниус. Он помнил, как горела левая часть лица, когда отец — Тобиас, какой он ему отец! — ставил его на место: негоже мелкому его учить, как жену воспитывать. А тот факт, что Эйлин уже давно не нуждалась ни в чьем воспитании, он благополучно игнорировал. Снейп помнил, как ночами мать рыдала в подушку, а он стыдливо закрывал дверь — он не знал, как утешать, да и не умел особо. Его мать слабая женщина, но она научила его читать. Была… Была слабой женщиной. Северус напомнил себе, что сегодня — впервые за всю его недолгую жизнь— он идет на кладбище, чтобы использовать его по прямому назначению: похоронить мать.       У него под кроватью годы стоял тот самый Химик, что когда-то привил ему любовь к органическим соединениям. Любовь, которая плавно переросла в страсть к ядам, противоядиям и зельям. Та власть, что концентрировалась в руках у зельевара, создающего свое варево, не была присуща более никому. Кто может одним единственным помешиванием превратить эликсир жизни в отраву и одной каплей выведать самые страшные тайны. Кто способен обречь на жизнь и свести с ума от боли, лишь подмешав нужное количество бесцветной жидкости в вино. Кто способен создавать совершенно новые способы использования ингредиентов и разрушать любые физические законы? Левитация? Подумаешь. Превратить еловую ветку в иглу? Смысл? Трансфигурация — это излишек. Чары — да, может быть, это было занимательно, но недостаточно … опасно. Хотя, смотря для кого, опять же. Эти недалекие увальни мародеры, что превращали его существование в кошмар, были способны даже элементарное заклинание загубить. Бездари. Или же отрабатывать его до тех пор, пока оно не сработает. По очереди. На нем. Северус Снейп любил защиту от Темных искусств за то, что она могла защитить и от искусств псевдосветлых. Тех самых, что в изобилии практиковали Поттер с дружками.       — Северус, Северус. Как тебе не стыдно?       — Что? — он оглянулся. Голос был смутно знакомый, но Снейп не знал откуда. — За что? — поправился он.       — Ты отлыниваешь, Северус. Как недостойно.       — От чего именно я отлыниваю, позвольте узнать. И кто вы?       — От Смерти.       Женщина явно произнесла это с большой буквы. Вернее будет сказать, голос произнес. Северус засмеялся. Действительно. Он рассуждает о чем угодно, только лишь бы не спускаться вниз, не стаскивать отца с дивана и не отправляться в морг. Снейпы в этом мире были магглами. Эйлин Принц умерла более двенадцати лет назад, а Эйлин Снейп хоронили на муниципальные средства, потому как у них в доме не осталось денег даже на крупы и макароны. Смейтесь в лицо тем, кто просит подаяние на хлеб. Хлеб — это дорогое удовольствие. Очень дорогое удовольствие. Даже запросы тех, кто стоят у паперти с табличками “На бухло” ниже, чем у наглецов, требующих пенни на хлеб. Те, очевидно, никогда не голодали. Прошлое лето было тяжелым. Как они планируют выжить этим, Северус не знал. Может, его возьмут куда-нибудь на работу? Не может же он ничего не есть в течении двух летних месяцев? Нет, конечно, сады все еще могут спасть. И в окрестных лесах можно набрать грибов. И трав. Черт.       — Хм.       — Ну что еще?       — Я считала, что дети не должны так думать.       — Жизнь.       — Знаешь, Северус, я думала — смерть жестока.       — Ты была не права.       Снейпа не смущало, что он говорит с посетительницей с закрытыми глазами. Как и то, что она спокойно читает его мысли. Он представлял, что все еще спит. А если он спит, то можно и ответить. Будить отца не хотелось многим сильнее.       — Смерть — это конец, да. Это как логичное завершение мук земных. Для кого-то — искупление, для кого-то — счастье, для кого-то — горе. Но с концом не поспоришь. Его нельзя бояться. Он неизбежен. Его нельзя изменить, отсрочить или запросить продолжение. Потому что продолжение — это просто игра слов. Продолжение — это уже совсем другая история. Быть может, с теми же героями, быть может, с другими. Но не существует никаких “продолжений” после логически приемлемого конца. Зелье готово. Точка. Конец? Нет. Оно идет в употребление. Вот когда оно подействовало, когда его приняли внутрь, или нанесли на рану — тогда конец. Его молекулярная структура окончательно изменилась. Оно потратило себя на встраивание в другую систему. Варка — зачатие. Окончание варки — рождение. Настаивание — рост. Употребление — смерть. И так во всем. А дальше думайте, как хотите.       — А твоя мать?       — Что “моя мать”? Ее больше нет. Я буду от этого и отталкиваться. То есть думать о том, как себя прокормить и радоваться, что детям из неблагополучных семей за обучение платить не требуется. Книги я куплю. Стипендия. Невысокая, но как бы то ни было — я ее достоин. Копить деньги на поезд до Лондона. До платформы еще добраться нужно. Хорошо, что ма… Эйлин в прошлом году мне мантию, — Северус сбился и распахнул глаза.       Он не мог позволить себе плакать. А нос уже подавал признаки подозрительной влажности, которые невозможно было приурочить к надвигающейся простуде. Ему было плохо. Правда, плохо. Эйлин — теперь он даже мысленно называл ее только так , — потому что от жалобного внутреннего “мама” подозрительно хотелось расплакаться еще больше. Она никогда не была его матерью в полном смысле этого слова. Но она умела тепло, хоть и устало улыбаться. У нее были нежные, хоть и огрубевшие руки, тихий голос и седые волосы. Кто седеет в те жалкие несколько десятков лет, что успела прожить Эйлин Снейп, в девичестве Принц? Северус не знал ничего о ее судьбе — она не делилась. В школе, в библиотеке, он наткнулся на эту фамилию в одном из трактатов по зельеварению и только тогда узнал, что за семья у него могла бы быть. Темные волшебники. Великие темные волшебники. И одна — единственная слабая ведьма, выжженная с семейного древа, — его мать. Он хотел расспросить ее подробнее летом. А она взяла, и умерла.       Северус рывком встал с кровати, ничуть не удивившись, что в комнате никого нет. Он помнил этот голос — он вставлял ехидные комментарии в его речь уже много лет. Снейп представления не имел, откуда ему было взяться, но он спасал его от меланхолической хандры, что обязательно настигла бы его. Он был одинок и раньше, но когда Лили распределили на другой факультет, его одиночество начало выглядывать из всех щелей и сквозить из заплат на его старой, потрепанной мантии. А женский голос, что сопровождал его мысли, не давал окунуться в ту темноту, из которой может и не быть выхода.       Процессии не было. Был только он, Тобиас и приходской священник — того обязывал сан. Дул пронизывающий, совершенно не летний, но определенно островной, ветер. Северус кутался в кофту, отца трясло от похмелья. Старик нараспев читал молитву. Наскоро сбитый из досок гроб опускался в землю до невозможности медленно. Снейп тоскливо смотрел на знакомый пейзаж — кусочек неба, просвечивающий сквозь сплошные сосновые ветви.       Все закончилось внезапно. Правая веревка, на которой сооружение опускалось под землю, с хлопком треснула, и даже та мнимая торжественность, что могла быть обеспечена ритуалом, скомкалась от этого внезапного звука. Священник прокашлялся и умолк. Могильщики похватали лопаты, и в несколько минут крышки уже не было видно. Комья земли летали, глаз только успевал их фиксировать. Поп склонил голову на бок и поспешил с места действия — это уже была не его забота. Тобиас позеленел и, через мгновение, его уже рвало желчью у соседнего куста. Северус смотрел, как удаляется фигура в черном, слышал отвратные звуки на заднем фоне и краем глаза следил за заполняющейся могилой. Пустое.       — Что, не хочется прыгнуть, Северус?       Снейп резко повернулся. Та самая женщина в сапогах со шпорами любопытно глядела на мальчика. Он не должен был ее вспомнить — столько лет прошло. Она не изменилась ни на йоту. Даже волосы остались той же длины. И голос. Тот самый, что немного тянул последнюю “с” в его имени. Тот самый, что разбудил его сегодня. Тот самый....       — Думать вредно.       — Вы кто? — Тобиас поплелся в сторону дома, держась за каждую вторую березу. Рабочие закинули лопаты на плечи и, посвистывая, удалились.       — Тебе не надоело спрашивать? Так что, Северус? Прыгнуть не хочется?       — Не надоело. Я любопытен.       — А я скрытная. Вся в тебя.       — Это абсурд. И вы это знаете. Как вы можете быть “вся в меня”, если вы намного старше?       — Фи, как некультурно.       — Непререкаемый пример перед глазами.       — Язвительно.       — Учусь у лучших.       — Учись, Северус, учись. А то тебе еще учиться и учиться.       Молчание.       — Да?       Северус непонимающе на нее глянул.       — Что “да”?       — Что ты хотел спросить?       — Это конец, да? — вопрос прозвучал наивно. И глупо. И он был уверен, что его высмеют.       — Не хватило, не правда ли? — неожиданно серьезно и мягко спросила собеседница.       Молчание.       — Так и бывает. Люди боятся. Или просто не понимают. И поэтому выбирают не придавать значения. А потом, когда понимают, что годами, а то и десятилетиями, не отпускают, становится слишком поздно.       — И что делать?       — А это ты мне скажи.       Северус задумался. Ему было жалко. Эйлин жалко, себя, Тобиаса. Это было как-то тускло и бесполезно. Будто ее и не было. Он должен чувствовать что-то. Ненависть, там, злость. Должен отрицать тот факт, что человека больше нет. А ему было безразлично. Совершенно. Ну, может чуть-чуть грустно.       Северус лег на перекопанную землю — так думалось легче. Кричать он не хотел. Прощаться тоже. Не с кем. И поздно уже. И признаваться тоже не хотел. Не в чем, опять же. Да и глупо. А чего он хотел? В животе что-то демонстративно заурчало. Он хотел есть.       — Нуууу, совсем не романтичный ты герой.       — Я не герой.       — Ты, Северус, герой. Но герой вечно голодный, с немытой головой и совсем не романтичный.       — Злая ты.       — Зато честная.       — Ну и глупо.       — Что именно?       — Честность твоя. Она тебе потом боком выйдет.       — Врать не удобно.       — Ложь память развивает. И мышление.       — Твоя правда, — после недолгого молчания заметила женщина.       Северус рассмеялся. Дама нахмурилась.       — Что? И вправду ведь смешно.       Он прикрыл глаза и раскинул руки. Распогодилось. Сквозь сплошную пелену туч начало проглядывать солнце.       — Сев, Северус!       Мальчик приоткрыл один глаз и приподнял голову. С опушки ему махала Лили. Дамы рядом не было. Северус поднялся с земли, тоскливым взглядом оглянул штаны — отряхиваньем им уже не поможешь — и бегом направился к подруге. День обещал быть солнечным.