Just two days

– Сука! – с этих слов Чимина начался мой день. Эту фразу сопроводили звуки чего-то падающего и валящегося. Но разлеплять глаза мне было крайне взападло, поэтому проверить целостность младшего я не смог. – И тебе не хворать, ублюдок. Куда ты там так спешишь, что все валится? – вроде угрожающе, но сонно я кинул Чимину, разбудившему меня. – Все в порядке, спи-спи, уверяю, это была не твоя любимая фигурка собаки из лего, – после этой фразы проснулась вся ненависть к Чимину и желание пиздить всех не глядя. Но, к сожалению, сам я не проснулся, поэтому даже подняться сил не нашел, так что просто забил, ибо фигурку можно собрать снова, лего же. – Куда, блядь, ты так бежал, что своей раскаченной жопой и прессом метр на метр снес мою фигурку? – кроме как словами, я не мог выразить злобы, ибо разъебашить маленькую фигурку, стоящую далеко не на краю стола, нужно еще постараться. – Мы решили съездить в парк аттракционов. Все уже вышли, а я, вот, опаздываю, да ещё и с тобой тут разговариваю, – разъяснял Пак, гремя деталями, поспешно укладывая их туда, откуда они до этого слетели. – Ахуеть, – в самом деле удивился я и даже открыл глаза взглянуть на громилу, – а че это мне никто ничего не сказал и не позвал? – не смог не возмутиться я и даже приподнялся с подухи. – Так ты ж кровью сцышь от страха, мы тебе раньше предлагали, и ты именно так и ответил. – А, точняк, – я снова закрыл глаза и лег, так как понял, что все равно никуда не еду. – Да и смысл, мы бы все равно уехали, а тебе бы пришлось остаться, чтобы поставить танец, – а~, бля, танец, который я из-за вчерашнего инцидента так и не придумал, а ещё и забыл о его надобности, ибо голова была забита совершенно другим. Не успел я найти, чем бы возразить младшему, как услышал хлопок дверью, а после и второй, видимо, входной. Это означало, что меня оставили в общежитии совсем одного. Даже как-то успокаивало, что я мог не встречаться с Тэхеном, ибо не знаю, смогу ли я ему все рассказать, что он не мог все три года. Я ещё повалялся в постели, чтобы прийти в себя, а биться самому о стену ради ободрения желания как-то не было. После встал, напялил первые попавшиеся шмотки, а именно те, в которых я занимался вчера, и побрел на кухню. Как я и ожидал, еды мне никто не оставил, а делать что-то самому было лень, поэтому я просто направился дальше по плану – в ванную. Я прекрасно понимал, что из-за танца выйти куда-то не получится, поэтому решил просто принять душ и почистить зубы, об укладке и ухаживании за кожей речи не шло: каждый день тратить на это время мне было не в кайф. Стоя под душем, я пытался продумать какие-либо движения для танца, но, как только я пытался представить его в связке, в мыслях всплывал лишь Тэхен. Казалось, что даже прямо сейчас он рядом и наблюдает за мной, отчего я даже несколько раз выглядывал из кабинки душа, хоть и знал, что мне мерещится. Из-за своей паранойи я так и не смог сконцентрироваться и как следует поразмыслить над танцем, поэтому помылся на скорую руку и вылез. Будучи у зеркала и полируя свои зубы, я увидел на полке снизу тот самый крем. Я ополоснул рот водой и потянулся к баночке. Взяв ее в руку, я не торопился снимать крышку: времени было достаточно, ведь в доме нет ни души, чтобы хоть каким-то образом прервать меня. Но отчего-то я не мечтал о том, чтобы открыть ее: в голове снова мелькало лицо Тэхена и становилось как-то совестно. Повертев крем в руке ещё около минуты и то протягивая, то резко отдергивая кисть от крышки, я в итоге поставил баночку на место и вышел из ванной, чтобы не иметь соблазна снова вернуться к крему вдохнуть аромат. Вернувшись в кухню в надежде, что что-то изменилось и там появилась еда, я так и не заметил ничего нового, заглянув даже в холодильник. В итоге я взял баночку пепси и побрел в танцевальный зал, надеясь, что там на меня снизойдет озарение и ни о чем, кроме танца, я думать не буду. Приложив прохладную жестянку ко лбу, я не спеша плелся в зал, по дороге пробуя изобразить движения, которые, хоть и не хотя, но влетали в голову. Уже почти приблизившись к месту назначения, я услышал звуки, отчего замедлил шаг, ведь в общежитии, кроме меня, не должно быть людей. До меня доносились обрывки чьего-то голоса, и с каждым шагом они становились все разборчивее. Уже почти у двери я различал практически все и чётко понимал, что это тот самый голос, который прямо сейчас исполнял песню с плеера Тэхена. От удивления я застыл перед входом в зал и не хотел заходить, лишь наслаждаться этим исполнителем вживую. Но тот резко перестал петь и лишь начал что-то бормотать: – Нет, ему не понравится. А что, если так? – и голос вновь зазвучал, правда, не с начала, да и кусок постоянно повторялся. Я, ничего не понимая, приоткрыл дверь и несмело заглянул. Внутри я увидел спину танцующего человека, одновременно поющего. Он повторял текст снова и снова, эти две одинаковые строчки, подбирая каждый раз разные движения, делая перерывы между связками и тяжело дыша, так как долго исполнять эти два нелегких дела – петь и танцевать – достаточно утомительно. Я не останавливал этого парня, лишь наблюдал. Я наконец узнал человека, исполняющего ту чудесную песню своим сказочным и волшебным голосом, поэтому просто наслаждался концертом, словно организованным только для меня. Я не мог поверить, что полюбил голос именно этого человека. – Ну как, по-моему, неплохое движение, как думаешь? – повернувшись, обратился парень ко мне, видимо, увидев в зеркале, как я слежу. По человеку было заметно, что тот вымотался, поэтому он подошёл к скамейке и, взяв полотенце, стал обтирать лицо от капель пота. – Даже не буду спрашивать, как ты узнал, что я ставил танец именно под эту мелодию. Ответь лучше, откуда знаешь текст? – обратился я к Тэхену, войдя в зал и присев на ту же скамейку недалеко от стоящего донсена. – Пф, говно-вопрос, ток подожди, – он плюхнулся рядом со мной и, кинув полотенце на пол, начал глубоко и тяжело дышать. Я смотрел на младшего и ловил ушами каждый всхлип и звук, которые так манили. Они были так прекрасны, так как я понимал, что издаются они тем самым незабываемым голосом. Про запахи я вообще молчу: аромат Тэхена усилился из-за пота, а медовый запах притуплял эту горечь и, скрашивая вроде бы не самый приятный запах, выставлял его каким-то не настолько резким, а больше мягким и притягательным. Во мне проснулось какое-то странное желание, а носоглоточные вздохи Тэхена все сильнее раскаляли порывы моих фантазий. Я чувствовал, что вчерашний день разъяснил не только чувства Тэхена ко мне, но и мои к нему. С каждой секундой, проведенной с ним, я понимал это все больше и даже перестал что-то отрицать, как, например, вчера или ещё ранее, когда нюхал крем без задней мысли. – Держи, – не придумал я ничего остроумней, как отдать Тэхену жестянку с пепси, чтоб хоть как-то заткнуть его порывы выдохов и перестать глядеть на него с открытым ртом. Тот улыбкой встретил мой подарок, словно ожидая, что я его предложу, поэтому тут же вскрыл напиток. Но легче мне вовсе не стало: мои чувства словно обострились вдвое и теперь я слышал, как громко и жадно Тэхен вкушал и сглатывал содержимое банки. Он запрокинул голову назад, и теперь я уже мог наблюдать движения кадыка младшего, по которому к тому же скатывались струйки пота, а из-за неаккуратности донсена к этому ещё и прибавлялись дорожки чёрной жидкости, стекающей с уголков его губ. Все это давило на меня, и я уже не знал, что предпринять, кроме как просто уйти, но пока я лишь отвернулся, довольствуясь звуками сглатывания идеального голоса. – Вчера, когда ты танцевал, – продолжил Тэхен осушив банку. – Думаю, ты не до конца вставил наушники в плеер, поэтому я тоже прекрасно слышал, под что ты двигаешься, – он замолчал и поставив банку на пол, облокотился о колени и поместил голову на ладони. – Это было, как всегда, красиво, – он снова заглох. – Спасибо за ответ, конечно, но я не это хотел услышать. Ты же сказал, что тебе не нравится эта песня. А текст ты знаешь. Почему? – я все ещё надеялся, что влюбился не в голос Тэхена, хотя голос – это не первое, от чего я уже давно потерял голову. – Пфф, это я написал этот текст, как мне его не знать? – этими словами младший убедил меня окончательно, что тот самый неизвестный певец, который покорил меня своим голосом, именно Тэхен. – Почему ты раньше не сказал, что это ты? Я же говорил, что песня классная, – все не доходило до меня вскрытие этой информации. – Да потому что я хотел, чтобы ты сам это понял, – он, повысив голос, требовательно посмотрел на меня. – Мы поем в одной группе три года, как ты мог не осознать, что это я?! – даже слегка истеря, вырывалось из него. – Сам не знаю, – ничего логичней я действительно не мог придумать, ведь сам не понимал, как так вышло. – Но если честно, в этом трэке твой голос особенно тёплый, мягкий, будто ты старался петь так, как никогда прежде. В наших песнях все так же классно, не спорю, но здесь это было иначе, словно песня многое для тебя значит, будто ты хотел что-то донести, – пытался я разъяснить не только Тэхену, но и самому себе, что слабо выходило. – Прости, херовый я оратор, да и эпитеты говно. Скажу лишь то, что эта песня правда особенная и звучит совсем иначе, – подытожил я и заткнулся, чтобы не наговорить лишнего, а я ведь мог сказать, что у него потрясающий голос, от которого я теку там, где по мере физиологического устройства вообще-то не должен. – Ещё бы особенная, – выдыхая, проговорил младший и, отвернувшись, снова смотрел прямо. – Я ее, вообще-то, тебе написал, – получив заряд шока, я устремил взгляд на младшего. – Даже аранжировку сделал и на саксофоне сыграл, не то что текст написал и спел. Я вложил туда всего себя, полностью и без остатка, – он опустил голову и, поймав взглядом банку, пнул ее так, что та отлетела вперёд к зеркалу. – Там весь я, которого ты даже не заметил, – уже с горечью отозвался он и с тем же чувством в глазах глянул на меня поникшим лицом. – А песню я так эту ненавижу, потому что писал ее, чтобы не признаться тебе в чувствах, я пытался выложить все текстом, чтобы случайно не высказаться вживую, я даже не знал, покажу ли я ее тебе. Да и сразу после того, как я ее завершил, больше не прослушивал: она напоминала о тебе, которого я и так каждый день вижу. Я не мог ее слушать, а удалить – тем более, так же, как и удалить свои чувства, – он снова замолчал и, грустно улыбнувшись, продолжил уже иронично: – И вот ты услышал ее вчера. Я боялся, что ты все поймешь. Но нет: до тебя не дошло и легче, как я думал, мне не стало, лишь больнее. Ты просто похвалил песню и исполнителя. Назвал прекрасным певца, но не меня, – его лицо снова лишилось даже грустной улыбки. Заметив это, он снова натянул ее и продолжил: – Хотя, знаешь, даже так мне было приятно. А особенно радостно от того, когда ты исполнил песню на шоу. А когда я пришёл и увидел, что ставишь под неё танец, я начал даже гордиться ею и осмелился сегодня запеть, – Тэхен, отчего-то тяжело и глубоко дыша, продолжал смотреть на меня, а потом уже горько улыбнулся. – И, да, из-за песни и того, что ты вроде как прочитал записку, меня понесло куда-то, – он опустил глаза вниз, пересиливая себя, чтобы не отвернуться, – я там лишнего наговорил. Просто забудь, приставать не стану: это была лишь секундная слабость из-за того, что ты сказал, что письмо – это мило, – уже здесь он повернул голову, чтобы не видеть меня, и еле заметно отсел. – Сложно будет забыть это после того, как ты все рассказал, – я не хотел, чтобы он отдалялся, поэтому инстинктивно придвинулся к младшему, чтобы все не закончилось раньше, чем я наберусь смелости и все выскажу. – Согласен, но из группы я уходить не хочу, да и проблемы с эти будут: контракт-то я продлил, а без венской причины меня никто не выгонит. Только если я напрямую скажу, что хочу тебя, – уже вполне обычно, словно до этого он меня и не целовал, проговорил он без сожалений. – А знаешь, – добавил он, отчего я быстро поднял глаза на него в надежде, что он скажет нечто вроде того, что не хочет со мной расставаться, – я могу съехать из комнаты, – разбил он мои надежды, снова отдаляясь, хоть и не напрямую. – Постараюсь не попадаться на глаза, не то что разговаривать, – все сильнее увеличивал Тэхен дистанцию, отчего я понимал, что упустил шанс все сказать и он настолько далек, что я уже не успеваю схватить его за руку, остановить и притянуть вновь к себе, не ближе, но хотя бы так же, как было раньше. – Будем видеться только на репетициях, я съеду с общаги, – окончательно подытожил он, скрываясь уже за стеной под названием «рамки», которую он установил, не позволяя приблизиться и даже достать себя. – Зачем? – я не мог понять, зачем он вчера тогда поцеловал меня, дал пищу для раздумий, отчего я пришёл к выводу, что мы немного больше, чем просто одногруппники. Я не знал, для чего все это было, если он хотел, чтобы все закончилось вечным взаимоигнором. Для чего тогда все подарки, совместная уборка, наш бесконечный поток сарказма, написанная мне песня? Что теперь мне делать с этим? Не могу же я так просто забыть об этом или отправить все эти счастливые моменты на свалку. Видимо, для этого Тэхен решил разбить мою жизнь на куски и, умело забрав осколки с собой, просто оставить меня вот таким, полностью разбитым и лишенным, пожалуй, одних из самых лучших воспоминаний. – Видеться на репетициях? – без задней мысли совершенно обычно переспросил он. – Ну, это наша работа, вапщет, тут уже ничего не сделаю, извини, – это гребаное «извини». Неужели он надеется склеить этим словом мою жизнь, не вернув недостающих частей? Этим тошнотворным словом? Вряд ли. – Да за что ты так упорно извиняешься? За свои чувства? – я попытался предпринять хоть что-то, чтобы Тэхен перестал отталкивать меня все сильнее и больнее с каждой новой фразой. – Почему ты думаешь, что есть, за что просить прощение? – я не мог не истерить и даже резко и размашисто жестикулировал. – Ты вообще не думал спросить о том, что чувствую по этому поводу я? – таким образом я хотел выговориться и все рассказать, но слова просто не могли вылетать изо рта, я не мог. Я просто упорно продолжал глядеть на Тэхена, а тот непонимающе на меня. Я не знал, что мог еще сделать, чтобы не потерять младшего вконец. Я просто максимально подсел к нему и начал тянуться своим лицом к его. Тэхен, все ещё не понимая, продолжал наблюдать за этим процессом, но не отодвигался. Когда уже расстояние между нами было не больше пяти сантиметров, он все же осмелился спросить: – Что ты... – я лишь приложил к его рту свой палец, мол, «Тссс, молчи». – Давай представим, что ты, как тогда на программе, оштрафован за плохое поведение и крайне обидные мне слова, поэтому теперь я запрещаю тебе разговаривать, – усмирил я младшего, хотя его взгляд все так же выражал удивление. – А теперь, будь добр, помолчи и послушай, так как я пытаюсь придумать какую-нибудь смазливую фразу перед тем, как поцеловать человека, который мне неподдельно дорог и нравится, – глаза Тэхена заметно округлились от уже, видимо, охуевания. Я убрал свой палец, и младший, не перебивая, ждал, пока я начну. – Для всех ты просто один из вокалистов группы BTS, а для меня ты особенный певец с прекрасным голосом, посвятивший мне песню, – с этими словами я приложил свой большой палец к его рту и несколько раз провёл подушечкой по его нижней, чуть суховатой губе. – Прекрасный друг, с которым даже тупые шутки забавны, а уборка в радость, – я заулыбался и свободной рукой любя пожмакал щеку младшего. – Человек, который дарит мне множество подарков и счастливых моментов, не требуя ничего взамен, – я выпустил его щеку из хватки и следом по потрепанному мной месту нежно провёл тыльной стороной пальцев. – И, знаешь, отчего-то мне кажется, что твои чувства ко мне не безответны, так как каждая моя клеточка понимает, что нуждается в тебе, – закончил я и обхватил уже двумя руками лицо Тэхена, чтобы тот не смог сбежать от поцелуя. Я уже собрался сократить расстояние между нами до нуля, но услышал смешки Тэхена. Тот еле сдерживался, чтобы не заржать в голосину. – Ну да, да, херово, – осознавал я всю ситуацию, ибо мужики так не говорят. – Слишком слащавенько, да? – застебал меня Тэхен даже без слов, отчего руки с лица младшего без сил начали сползать. – Ещё как, – игриво посмеиваясь, проговорил он, словив мои руки уже в воздухе, вернул из обратно и, приблизившись ко мне, увлёк в нежном поцелуе.