we could be

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным? И.А. Бродский

***

Медленно, со скрипом наступал очередной серый день. Затекшие ноги как будто кололо мелкой россыпью иголок, и Маринетт, застыв в неудобной позе на краю кровати, уже который час не решалась сдвинуться с места, встречая ничего не выражающими глазами утро. Свет, бледный и тусклый, высветлял предметы интерьера и скромное убранство когда-то пестрой комнаты. У Маринетт от истерики осталась только дрожь в руках и закольцевавшая сознание паническая атака. Будильник на стене расчетливо измерял наступающий день минутами, и стрелками неумолимо двигался к половине седьмого. Уже слышался стук шагов матери снизу, ворчание отца на кухне и скрип тостера. Утро стучалось в входную дверь – приближая миллиметр за миллиметром, о Боже, необходимость выйти из комнаты. Маринетт сцепила пальцы в замок, но не сменила позы, чудом сумев не соскользнуть вниз. Мысли в голове притихли и впали в анабиоз, отказываясь работать и оставив только одну зациклившуюся идею об опасности, неуловимом ее присутствии рядом. Маринетт устала заставлять себя думать о чем-то другом, впав в бессилие – и если бы не приступ уничтожающих эмоций ночью, сейчас бы безудержно ломала руки, пытаясь придумать себе утешение. — Ты можешь оставить серьги, – внезапно предложила Тикки. От неожиданно громкого и резкого звучания ее голоса в поглощающей тишине помещения, погруженная глубоко в себя Маринетт вздрогнула. Тикки заметила и немного потупила взгляд, было обращенный на Маринетт. — Я говорила о том, что серьги после сражения с Огонек потеряли слишком большое количество энергии, и их нельзя будет носить какое-то время. Прошло уже несколько лет, и я думаю, что этого достаточно. Я была с тобой слишком мало времени после той страшной битвы. Тебе тяжело - и я хочу помочь. Если это не доставляет лишних травмирующих ощущений тебе и есть такое желание, я с радостью побуду с тобой, пока тебе не станет легче.

***

Тикки говорила, что нельзя жить без человека, который знает тебя. Это было спорное утверждение, но, наверное, Маринетт с ним соглашалась: в мире, каждую секунду игравшем с ее больным сознанием, клинически необходим тот, кому можно довериться - без оглядки на слова и последствия, которые они могут за собой повлечь. Тикки являлась для нее такой. Тикки утешала и покорно вытирала слезы, когда требовалось; Тикки внимательно слушала, когда Маринетт была неспособна молчать; давала совет, когда считала, что его примут; и трогательным, безумно понимающим и заботливым взглядом ласково, по-матерински касалась заплаканного лица Маринетт и опухших, в разводах слез, щек. И сразу становилось легче: как будто та внутренняя стойкость Ледибаг, забитая гвоздями до смерти, шевелилась, подавая признаки жизни, и приказывала идти дальше. Маринетт подчинялась. Автоматически застегивала пуговицы рубашки, смотря на отражение в зеркале. Гнула в неестественной улыбке губы и заставляла себя смеяться родителям, изображать аппетит, поглощая завтрак. Идти вперед, как опираясь на клюку, хромая и с трудом минуя самые короткие расстояния. Тикки в кармане, щебет ее голоса и короткие, смешливо-оптимистичные слова, раздававшиеся из кармана, делали жизнь легче. Маринетт улыбалась ее шуткам и изредка отвечала, приглушив до шепота голос: в Париже не любят девушек, говорящих громко с самими собой. А, впрочем, сумасшедших любят едва ли где. У сумасшедших не бывает друзей. Маринетт не сумасшедшая - Тикки вполне осязаема и реальна. Вот только это мало чем помогает - у Маринетт есть только родители, Натаниэль (если есть) и квами, которая и не человек вовсе. Это не мало, но и не много. У кого-то и этого нет - но мысль о чужом несчастье никогда не сможет успокоить. В лицее Маринетт ведет себя тихо. Не говорит, лишь изредка отвечая Натаниэлю, не поднимает опущенных в пол глаз. Натаниэль поначалу пытается раскрутить ее на душещипательную беседу, заботливо расспрашивает и пытается обнять, как-то утешить, но на Маринетт это не действует. Все теми же стеклянными глазами, которыми она встречала утро, она продолжала смотреть на окружающих. На третьей перемене Натаниэль уже отчаялся завязать разговор, однако на саму Маринетт не злился, лишь все больше беспокоился, наверняка выстраивая в голове кучу страшных, ужаснее одна другой, теорий. Это ужасно давило виной, вызывавшей из глубин совесть, которая под ее наплывом начинала чрезмерно о себе напоминать. — Со мной все хорошо, – бросила она, добавляя в голос немного раздражения потому, что сейчас это было естественно, а не потому, что действительно чувствовала, когда Натаниэль бросил на неё очередной жалостливый взгляд. В ответ получила пустое и растерянное «ладно». Маринетт сидела за партой, уперевшись в нее локтями и спрятав лицо в полусогнутых руках, поэтому не могла видеть лицо Натаниэля. Однако движения и звуки она слышала довольно четко, против воли с легкостью представляя его действия; по скрипу стула и потерянному вздоху не трудно было установить, что сейчас произойдет – Натаниэль уткнется в телефон, будет до конца дня листать «стены» соцсетей, улыбаться иногда без признака на веселье и что-то говорить Маринетт. Она будет соглашаться. Так должно было быть. Так происходило. Маринетт и раньше бывало плохо. Маринетт и раньше не могла выйти из комнаты. Натаниэль всегда не решался копать глубже и быть настойчивым. Натаниэль никогда не говорил с ней на тему Ледибаг. — Это все из-за этого? Маринетт словно прошибло электрическим током, а вдоль позвоночника заструился холод. Она сильнее уткнулась носом руки, не решаясь посмотреть на Натаниэля. Его голос – по странному понимающий и обвиняющий, обиженный, с силой ударил по расшатанным нервам. У Маринетт зазвенело в ушах. Паника подступила к горлу, сдавливая железной хваткой шею, а мысли скопились около одной единственной темы, о которой она способна думать. — Ты о чем? – спросила севшим голосом, отвечая самым дежурным вопросом. Натаниэль качнулся на стуле вперед и снова заговорил, непривычно повышая голос: — О том. Сегодня было нападение – последнее за эти пару лет. Ты ведь следишь за этим, ведь ты была там, на той улице. Тебе плохо и страшно, ты не хочешь со мной говорить. Маринетт, я… Маринетт с посеревшим лицом и жутким скрежетом поднялась со стула. Натаниэль, говоривший быстро, спотанно, замявшись замолк, но потом, заметив ее трясущиеся руки - намек на очевидную слабость, попытался прикоснуться к ней и продолжил - почти решительно: —…всего лишь хочу… Но она ушла от прикосновения, блестя затравленными глазами. Как дикий зверек, загнанная в угол, она попятилась, бегством спасаясь из кабинета. —…тебе помочь.

***

Руки все в свежей крови. Гранатово-темные полосы стрелами сходят с острых согнутых локтей, сливаясь с красной тканью костюма. Сердце, камнями забитое, в груди трепещет как не свое нечто, отторгающееся. Трясет – как снаружи, как изнутри. Ледибаг смотрит на глубокую рану в груди Огонек, вдавливает нож. Рукоятка с окраской божьей коровки иронично смеется лицо, но Маринетт, вбивая лезвие в неподвижное тело, плачет. Слезы по лицу текут, смешиваясь с соплями и потом, что жжёт россыпь мелких царапин и обожженную кожу. Это не похоже на чувство победы и торжества. Не похоже на облегчение и успокоение, не похоже на то, что она должна бы чувствовать. Тело само собой расслабляется, слишком изможденное, больное от битв и ударов, и это, как ни странно, причиняет все большую боль. От чувства крови на теле в горле застывает ком, а вверх проталкивается тошнота, кружит голову, как в безумной пляске. Ледибаг видит, а может, ей кажется – края раны медленно раздвигаются, будто что-то рвется из мертвого тела. Она отодвигается от Огонек, спотыкаясь, перебирая позади руками, сворачивается клубком, чувствуя, как пища сама выходит наружу. И с трудом заставляет себя снова посмотреть в сторону убитой девушки, стараясь удержать над плывущими мыслями контроль. Акума выпорхнула из раны, стремясь в небо на кроваво-бардовых искрящихся крыльях.

***

Маринетт, тупыми глазами уставившись в изображение экрана телефона, листала новости, прислонившись виском к холодящей поверхности стенки кабинки туалета и продолжая беззвучно всхлипывать уже инстинктивно. Заголовки были однообразны и едины по информационному наполнению. — Нападение произошло сегодня утром. Около шести. – произнесла она после долгого молчания. Тикки, выкравшаяся из рюкзака во время затишья на уроке и легко проскользнувшая сквозь стены, отправила ей вопросительный взгляд. Маринетт продолжила, стараясь говорить ровно: Тикки проявила немало терпения, выжидая, пока она успокоится и придет в себя, и из уважения и благодарности к ней не хотелось устраивать еще больше сцен. — Она чем-то похожа на Огонек. Только у нее - лед. Она заморозила на *** улице больше десятка людей, и сейчас они стоят, заключенные в огромные ледяные глыбы, пока бездействуя. Она представила себя как Хель. – тихо закончила Маринетт, ежась от странной акустики и шипящего течения воды вокруг. Тикки продолжала смотреть на нее так же внимательно и проницательно, что-то обдумывала. И, после недолгих размышлений, выдала, максимально снизив голос из-за страха ненужных слушателей: — Мы должны прибыть туда и все осмотреть. Скорей всего, она ищет тебя и будет буйствовать, пока ты не появишься. — Я не выйду отсюда, Тикки. Господи, я ни за что не смогу этого сделать, Боже… - заскулила Маринетт, вжимаясь спиной в поверхность перегородки. Демоны внутри заклокотали, ожидая новой пищи, алкая жадными клыкастыми пастями. Кожа снова будто горела. Но Тикки, став неожиданно равнодушной и холодной, просто сказала: — Тебе придется. Маринетт замолчала.

***

Мягкими плывущими шагами, подняв с пола сумку, Маринетт вышла из давно опустевшего класса. Уроки уже заканчивались, так что у нее была возможность тихо выскользнуть из заполненной людьми раздевалки, и она собиралась ею воспользоваться. Натаниэля поблизости не было. Маринетт застегнула пуговицы на своем пальто, проверила молнию на сумке. Проигнорировала взгляды одноклассников на себе, свидетелей той сцены. Сегодня она не пойдет домой. «Я хочу вернуть себе свою жизнь и желание продолжать ее» - вдруг промелькнула ожесточенная мысль, зажигая в крови нечто, так похожее на решительность. И последний раз обернулась, цепляясь за все знакомые лица, но остановилась только на одном, потому что на нее смотрел он. Тусклыми, нездорово заинтересованными и жестокими глазами, ее провожал Адриан.