we could be

— Последствия сражения со злодейкой Огонек удалось ликвидировать. После нападения около полудня, Ледибаг появилась спустя двух недель затишья и сумела ее одолеть. Улицы вернулись к прежнему порядку, и чудесными силами было восстановлено все до мелочей. Телеведущая, не спускавшая глаз с камеры, сделала выражение своего лица максимально беспристрастным, и добавила: — Люди требуют появления Ледибаг и ответов на вопросы о произошедшем. Образовалось несколько групп людей, как сочувствующих, так и ненавидящих героиню. В основном, это семьи погибших и их близкие знакомые. Выжившие проходят курс реабилитации у психолога… — Маринетт, хватит смотреть эту ерунду. Ловкие пальцы Альи с легкостью вытянули из рук пульт, мгновенно снижая громкость до минимума. Со звучным хлопком предмет лег на поверхность тумбочки рядом. Альи сурово нахмурила брови, безапелляционно заявляя: — Тебе стоит отвлечься. Маринетт подняла растерянный взгляд и отрицательно покачала головой. Алья сделала неопределенное, размытое движение руками в воздухе, плюхнулась рядом на кровать и, развернувшись вплотную к лицу Маринетт, продолжила говорить – сердито, решительно, почти приказывая: — Маринетт Дюпэн-Чэн! Это не лезет ни в какие рамки! Ты две недели не выходишь из дома, смотришь без конца эти дурацкие репортажи и отказываешься даже спуститься поесть, часами лежа в кровати! Маринетт робко свернулась в кровати, одетая в мешковатый халат, пытаясь отвернуться. Каждое слово резало по живому, незажившему. Каждое слово обвиняло, кричало, вопило, требовало ответа – и не без оснований. Давило, кусалось, вгрызалось в голову, и Маринетт хотелось укрыться лицом в подушке, закрыть глаза, руками накрыть уши, защищая от звуков, требующих продолжать жить дальше. Маринетт сегодня спасла Париж, Маринетт убила человека, забив до смерти ножом. Маринетт скулила, прячась за потерявшими силу руками: можно оставить меня в покое, пожалуйста? Но Алья не оставляла. Цеплялась руками, ногами, словами меткими, боясь самой мысли – остановиться. Застыть, зализывая раны, слушать, как с мелодичной песнью флейты открывается под ногами черная дыра, в которой вязнешь, как в зыбучих песках - бездействие. Алья боялась бездействия.

***

Маринетт добиралась до улицы достаточно долго, чтобы успеть как следует себя накрутить, однако пик паники уже успел сойти, оставив только вялое напряжение. Сошла даже паранойя, навеянная странным взглядом Адриана, испарился следом страх преследования - осталось опустошение и мысли о нем, но думать об Агресте было слишком неприятно, особенно сейчас, несмотря на то, что в голову лезли и раздумья куда более ужасные. И Маринетт не думала - тем более, что о нем не думать у нее получалось лучше всего на данный момент. Как голубь, прячущий голову в мягкое тело, спасаясь от холода, Маринетт согнулась на месте, выходившем в проход. Ссутулив плечи и наклонившись вперёд на сложённых упирающихся в живот руках, словно пыталась вжаться в саму себя и от этого ощутимо казалась меньше. Меланхолично перекручивая в себе мысли, она старалась не думать о грядущем с переменным успехом - и скакала ходом размышлений от не сделанной домашней работы до того, как она будет сражаться. Все воспринималось по-другому - тихие разговоры пассажиров, симфония слов вокруг, смешивавшихся во что-то неразличимо единое, превращалась в фоновую музыку, заглушавшую и шуршание шин, и визг колёс. Весь мир – сухой белый лист, расчерченный тонкими линиями грифельного карандаша, спрыснутый водой, поплыл серовато-грязными разводами. Маринетт сохраняла спокойствие с очевидными усилиями, и Тикки, понимая это поглядывала на неё чувственно-виноватым взглядом. Маринетт, в свою очередь, даже не пыталась делать вид, что все хорошо. Не пыталась делать она его и в пустынном переулке, куда набрела для трансформации – прислонилась к холодной стене бетонного дома и, с силой закусив губу, продолжала собираться с силами и отрешаться от происходящего. — «Трансформация», – подсказывал тихий голос Тикки. Неужто нетерпение? – просто скажи «трансформация». «Ты действительно думаешь, что я могла забыть?» – подумала Маринетт разбито. Ещё секунду, ещё немного. И Маринетт буднично произнесла слова, забытые, но такие близкие, как часть себя.

***

Улица была небольшой. Мирный, узкий переулок с впадинами маленьких, крохотных магазинов-лавочек и невысокими длинными домами. Окна, выходившие на улицы, были занавешены шторами, а редкие люди – замерли, ютясь по углам и не осмеливаясь сделать шаг. На сером асфальте как памятники застыли ледянистые, лазурные и полупрозрачные двухметровые глыбы с кривыми, изрезанными боками и неровными вершинами. Их было пять, может шесть – раскиданные неровным кругом, они, как ограда, щит от всего мира, обнимали высокую, статную фигуру Хель. Она стояла среди них сама как изваяние, не шевелясь и держа идеально ровную, как железный штырь, спину. Копна густых, темно-каштановых волос, грубых и жестких , на вид как проволока, достигала широких плеч, укрытых длинной накидкой из грязно-желтого меха. Костюм – из плотной, совершенно не блестящей ткани кобальтового цвета со вставками того же грязного меха, беспорядочно разбросанными по нему, толстые песочные угги – все в ней излучало отчужденность и непреклонность, а также черты лица, неприятные и вызывавшие отторжение. Неудачно сделанная кукла, художник которой не сумел даже нарисовать нормально глаза – темные, без зрачков, как маленькие черные дыры на некрасивом лице. Дефектная. Неполная. Позади скрип, и сухая, напряженная фигура делает резкий поворот на все сто восемьдесят градусов. Она узнает виновницу, и понимание мелькает не в глазах, не в пустом, неподвижном взгляде, едва значащем что-то – в движении, том, как сжимается рука, в которой материализуется вспышкой искристо-белой посох – неровная, кривая коряга, длинная, с изгибом на конце. Она готовится к атаке. Ледибаг играет с ней на контрасте: вместо уверенной стати и холодности в четких, совершенных движениях, готовности биться, у нее – сутулые плечи и неуверенная, громкая поступь, на гибких вроде пластинах своих небольших каблуков-подошв. Костюм новый, гладкий, облегающий, и сидит отлично; но в нем – как стоять голой среди многолюдной улицы и бесполезно пытаться прикрыть наготу руками. Ледибаг – Маринетт в костюме, вернее так сказать, - поняв, что замечена, тянется рукой к бедру и хватает йо-йо, вцепляясь в него, как утопающий за соломину, и неловко раскручивает на веревке, быстро, но так сумбурно и невнятно, что это выглядит откровенно странно. Однако эта моментальная реакция спасает ей жизнь – большой ледяной снаряд, выпущенный посохом, разбивается об образуемый йо-йо щит. Вынуждает пошатнуться – удар огромной силы. Шаг назад – в воздухе летит еще один снаряд, и Маринетт остается только отклониться, пошатнувшись в сторону. Хель быстро и умело стреляет льдом, идет вперед медленными, мерными шагами, подбираясь все ближе, ближе – в горле комом поднимается паника. Что, что делать, что делать…? Маринетт шныряет между ледяных столпов и обороняется, пытаясь раскрутить йо-йо – но удары сыпятся и сбивают с толку. Одной сдерживать натиск трудно – а Хель приближается, подползает все ближе, как кобра, готовящаяся к броску. Ледибаг бегает глазами, обморочно, судорожно соображая, и затем выполняет стремительный бросок в сторону, за одну из пустых полицейских машин, прибывших на место происшествия, сжимаясь за ней в клубок на пару секунд и стискивает руками голову, жмурясь от жуткого грохота – снаряды издают пронзительный, звенящий звук. Маринетт собирает всю свою храбрость и подскакивает от толчка в машину, поднимается на ноги, оборачивается. Видит перед собой Хель – прямо лицом к ее подбородку. Маринетт не слишком высокая – только это ее, откровенно говоря, и спасает. Хель тянет к ней лапищи, хочет схватить – но Ледибаг, которой это понимание подливает в кровь адреналин, неожиданно становится юркой, гибкой и выворачивается, заскакивая на крышу машины и делая прыжок за спину противницы. Столь сильный акробатический трюк после долгого бездействия выбивает из легких воздух, да и приземление выходит не слишком удачным – и сражение возвращается к начальным позициям. Хель хочет выстрелить льдом, но Ледибаг влезает к ней под руку и выбивает удар вверх, мгновенно отшатываясь назад, едва не падая. И после резко бросается вперед, закручивая йо-йо с целью зацепить посох и вырвать из рук, разломать – вдруг акума там? Однако Хель ее, как хозяин нерадивое животное, приходует ударом в живот – почему не посохом? Маринетт отправляется в непродолжительный полет, который оканчивается грубой встречей с асфальтом. Сзади раздается жуткий грохот, отдающийся в ушах звоном, и спустя секунду Ледибаг чувствует, как ее сзади поднимает что-то огромное, прижимает к себе и леденит так, что вызывает непроизвольный стон. Хель снова смотрит – на этот раз зло и разъяренно, как бык на родео, пыхтящий и потирающий о землю копыта. Она поднимает руку, и в тело Маринетт мгновенно вливается холод, словно изгоняя теплую, настоящую кровь. Ледибаг не в силах сдержать крик – боль так сильна и остра, что лишает понятия рассудка. Спасти ее может только чудо, и оно спасает – в Хель стреляет один из немногих полицейских, который остался. Пули осыпают ее градом, решетят, но не убивают – тело за секунду стягивает раны и «сплевывает» пули. Полицейский делает последний выстрел и в ужасе роняет оружие, понимая, что тут оно – бесполезно. У Маринетт в груди сжимается сердце, от боли она думает с трудом, но понимает – ей хотели помочь. Ее гибель отсрочили, и сейчас – этот человек будет убит, и все из-за… Но тут мысли обрываются. Хель отвлекается от Ледибаг и ледяной здоровяк, схвативший ту, подчас же теряет волю, выпуская из тисков обмякшее тело. Боль уходит слишком резко, этим лишь причиняя новую. Подняться сложно, но Ледибаг заставляет себя сделать это, понукая свою храбрость и силу. В голове стучится одна мысль, бьется о висок – только бы она не успела убить полицейского, только б не успела… Она подскакивает и с огромной силой вцепляется ей в шею, пытаясь задушить, заставить упасть – что угодно. Ледибаг практически не соображает, что происходит – все ее действия спонтанны, каждое – первое, что приходит в голову. Хель под ней хрипит и судорожно дергается, пытаясь сбросить, мечется, что только воодушевляет Маринетт, только вчера рефлексирующую о том, что была вынуждена убить Огонек. Ледибаг, с скрежетом сжимая зубы, пытается собрать все силы, запрятанные в теле. Ей некогда думать о том, что она поступает как-то не так, как нужно было бы. И это, только это, спасает от неминуемых мыслей и сомнений. Но когда она чувствует, что все почти закончилось – действие обрывается. Хель растворяется синим дымом, сухим белым песком и тает в воздухе. От бессильной ярости, бесящейся внутри, автоматической злобы, непонимания происходящего, Ледибаг первое время продолжает смотреть перед собой тупо и обессмыслено, сжимая рядом воздух с искаженным от напряжения лицом. Только потом, немного придя в себя, она поднимается с асфальта и вскидывает голову, осматриваясь вокруг, бегая глазами поверху – удается зацепить только край крыши, над которой возвышается тонкая черная тень, тут же рассыпающая. Сбежала. Хель покинула битву, почувствовав скорый запах поражения. Статуи остались стоять, ожидая свою хозяйку. Просто так не найти. И что теперь делать? — Ледибаг! – восторженно вскрикнул кто-то из людей, и Маринетт дернулась, как от удара. Обернувшись, она бегло осмотрелась вокруг. Все взгляды были прикованы к ней, все просили у нее ответов на вопросы, которые она не могла дать. Ледибаг, сглотнув ком в горле и мотнув головой, кинулась вглубь улицы, бросая место сражения.

***

«Прости, что сегодня ушла из класса» «Ничего» «Я чувствую себя виноватой» «Ты мне ничего не расскажешь? Или я для этого, извинипожалуйста, не такой хороший друг?»

— Ты хороший, Натаниэль, - прошептала Маринетт, с грустью смотря в светящийся в темноте экран телефона, - очень хороший. Просто мне надо быть лучше. Она не засыпала и, наверное, уже не планировала этого делать. Желая оттянуть момент, уставшая и потерянная, Маринетт отказывалась воспринимать реальность и то, что завтра ей предстоит проснуться в мире, где снова есть Ледибаг.