we could be

Но она засыпает. Маринетт снится сюрреалистичная чушь, близкая к бреду сумасшедшего, странные, измененные до неузнаваемости улицы Парижа – высокие дома разных самых форм в виде диковинных многоугольников, поросших черными широкими цветами с узкими колючими лепестками и серым плющом, залезающим в разбитые окна с распахнутыми настежь ставнями; граждане, замотанные в пропитанные гноем старые, разваливающиеся бинты; и она – бежит по разломанным, мягким, как зыбучие пески, крышам, увязая по колени, Кот Нуар рядом – уходит с головой куда-то вниз, рукой устремляясь к синему небу с широкой красной луной... Маринетт просыпается с испариной на лбу и широкими от неопределенного страха глазами. Всю трясет и морозит – клубком она сворачивается на узком диване и с глухим стоном зажимает ладонями уши. Часы отмеряют семь – Маринетт впервые проснулась от звонка за последние несколько лет. Мышцы растянуты и болят, ноги после вчерашних прыжков отказываются сгибаться. Пытаясь безболезненно вывернуться и встать с дивана, на который вчера упала, едва вернулась домой, Маринетт извивается, как уж на сковородке, и, запутавшись в старом пледе, сцапанном из самых дальних глубин шкафа, валится на пол, ударившись головой о тумбочку. Она морщится, а голос Тикки поет над головой что-то о ее самочувствии и задает вопросы. Маринетт внезапно ощутила с пугающей ясностью, что она снова Ледибаг.

***

Вслед за этим ощущением мелькает смутное чувство отягощающей неопределенности и усилившейся в несколько раз пустоты. Ей кажется, что мелькающий за окном мир на тон бледнее, а улицы утреннего Парижа – пустынней. В чужих разговорах, оборванных кусков фраз она слышит одно и то же, разными устами – одни слова. Одни темы. Маринетт мерещится, что в полном автобусе, с занятыми до единого местами – она одна. Девушка удерживает это ощущение в своей голове, обнимает его крепко-крепко. Маринетт кажется, что она живет в совсем другом мире, отличном от того, в котором проснулась вчера. Не ориентируется в нем, не понимает, что делать. Все кажется ей чужим. И оглушающее чувство одиночества кажется единственным спасением. — Все хорошо, - доносится до ее ушей нежный, успокаивающий голос Тикки из сумки. Трогательная поддержка квами, струящая из ее слов, неуверенных, едва скрывающих непонятную вину, помогает – Маринетт даже хочется улыбнуться дрожащими губами, унять силой чувство потерянности, – я рядом. Тикки прорывается сквозь плотную завесу отчужденности, Маринетт выдыхает, опуская голову, стараясь не слышать ничего – и только сухая, неровная дробь, что стучат непроизвольно пальцы по длинному высокому поручню, выдает в ней поражение и непонимание. …а в лицее все говорят о Ледибаг. Едва Маринетт входит в здание, ее оглушает громкими разговорами и выкриками, спорами. В них так слышится имя знакомое до больного, те слова и обвинения, слышанные годы назад. Маринетт помнит, как ее поливали грязью после победы, как в народе не утихали споры, скалили зубы обвинения, цвело лицемерие. Она все еще помнит это, и чувство дежавю мгновенно играет в ней громкими нотами. — На нас снова будут нападать! Если она вернулась, значит всем пизде… — Ты думаешь, что говоришь? Ледибаг защищает нас, идиот! — Менты вчера ничего не смогли сделать. — Так больше людей надо. Вызвали бы боевиков. — Какие боевики?! Нихрена они не помогают, только стрельбы и пальбы больше – все равно всех либо в бинты завернут, либо заставят стрелять шаурмой. Все реагируют по-разному: кто-то в ужасе, кто-то смеется и издевается над замороженными полицейскими – сыплются язвительные смешки и колкие шутки, пара шутников смеются над убитыми в прошлой битве – им в большинстве случаев обещают дать по зубам. Кто-то плачет. Но каждый – сквозь слезы ли, сквозь смех, высказывается. Каждый спорит. —…что может сделать курица в красном костюме в горошек? В прошлый раз столько погибло, за сотню… — Сто четырнадцать. — Они тогда ничего не сделали. — Лазили по домам, как крысы, и, наверное, пытались понять, как можно скрепкой убить бабу, подрывающую целые улицы. — А Кот куда делся после этого? Забился в подполье, трус… Маринетт хочется заплакать, тоже хочется – внезапно – спорить. Вокруг говорят; она все слышит. Обвинения – те же, что и всегда. Не сделали. Не справилась. Не успели. Не смогли. Память, хранящая в себе образ Кота, светлый, пытающийся всех защитить, его спину, закрывающую ее от удара, его отважное лицо – негодует, стонет, словно изрешеченная десятком пуль. Он умер, потому что – Маринетт помнила огромные огненные шары и обгорелые волосы, шест, которым пытался, несмотря на сложность, отражать неравную атаку – если бы он был жив, он бы вернулся. Пока она плакала и, задыхаясь, пыталась успокоиться – утихомирить злость, негодование, неработающую голову, не способную придумать применение очередному бесполезному предмету в ее руках – он покорно закрывал глаза и твердил: «я не смотрю». На улице бушевала война – а Нуар, спокойный и сильный, израненный и несломленный, повторял: «справимся». И Маринетт казалось – не сила камня чудес спасла, а мертвый, но все еще полный любви к ней, отчаянного желания дотронуться до нее, взгляд Кота, проводивший ее в огонь, дал сил выжить. Он не мог оставить ее. Не бросил просто так. — А что ты думаешь, Адриан? Все обмирает – и Маринетт, случайно различив в сотне чужих голосов знакомое имя, против воли оборачивается, в сотый раз не понимая, зачем. Будто по привычке. Глаза легко находят знакомое лицо, различают холодные, огрубевшие черты лица, выгоревшие светлые волосы – сквозь цветную толпу. Они друг другу никто – но глаза, пустые, без яркого когда-то в них изумрудного блеска, не позволяют отвести взгляда. Почти неподвижное, неэмоциональное лицо – только яростно хмурятся брови. Он не отвечает, угрюмо, едва ощутимо ведет плечом. Маринетт этого не понимает, и от этого тошно. «— Ты думаешь, что понимаешь меня? О какой любви идет речь, Маринетт, когда вчера на улице была мясорубка?» – издевательски звенит в голове. Память Маринетт крутит сказанные когда-то давно слова, повторяет с издевкой, насмешкой, как заевшую пленку. Она отворачивается, и расталкивая людей, ни о чем не думая, сбегает в класс.

***

Натаниэль встречает сквозящим взглядом. Молчит, показательно равнодушно отворачивается – не желает видеть ее лицо. И это Маринетт, непривыкшую к такому (напоминание об эгоизме), ударяет жесткой пощечиной. Но ни растерянность, ни обиду, ни факт того, что ее задело, - не показывает. Их разлаживающиеся отношения дают окончательно трещину – и в тот момент, когда Маринетт хочет сесть рядом, ставит рюкзак на стол – Натаниэль выдает не язвительно, но равнодушно: — Если тебе не о чем со мной говорить – можешь выбрать любое другое место. – слова мерные, ровные – но интонация сочится чем-то ядовитым и неприятным. Маринетт ощущает в этом презрение над собственными чувствами, ощущениями, которые должна скрывать. И впервые требовательность к откровенности в их странной дружбе задевает как-то глубоко, лично. — Если для тебя новость то, что я не обязана открывать тебе напоказ душу – с радостью. То, что долгие годы копилось в ней, то, что росло в тени, тщательно укрытое от чужих – как гнойная рана под слоями одежды – находит выход. С наслаждением, глубоким садистким удовольствием, наслаждаясь поражением и прорастающей обидой, злостью в глазах Натаниэля – она желает причинить ему боль, и то самое грязное, постыдное, спрятанное за логикой и вежливыми словами, выпускает клыки. — То, что я один раз выговорилась тебе два года назад, не значит, что мы друзья навеки. Я тебе ничего не обещала, и если тебе правда дороже меня, расстрою тебя - я никогда тебе ничего не расскажу. Однако едва она произносит это, стихает последний слог - то подгонявшее ее чувство, желание причинить боль, уходит. Наедине с разочарованием в глазах Натаниэля она остается уже одна. «—….думаешь, что понимаешь меня?» Сравнение себя с Адрианом Маринетт невероятно отрезвляет. Она перебирает в памяти их куцый разговор, в котором пыталась выплеснуть на него свои чувства и эмоции, не находившие выхода в другом, его реакцию – обидное и колкое поучение-обвинение, так несвойственное идеальному доброму мальчику. Вспоминает свою грусть, обиду и тоску, даже затмившую на время ее панические атаки, депрессию – и только от осознания того, что сама она ничем не лучше того, кто когда-то причинил ей боль, проведенной параллели чужие чувства воспринимаются острее. От этой мысли Маринетт тошно, и уже к вечеру она со всей силы ненавидит себя за сказанное. Делая уроки, бестолково крутит в руках карандаш, с перманентной частотой роняя его на стол. Маринетт хочется об этом поговорить, хочется винить себя вслух. Однако что-то все же не дает ей открыть рот, произнести хоть одно обличающее себя слово - все вокруг давит с неумолимой силой. — Как я могу справиться с новой акумой? – спрашивает она потерянным голосом. Тикки на краю стола с неизменно спокойным, невозмутимым лицом, с зарождающимся вниманием приподнимает голову. Стены на секунду перестают говорить.