we could be

Прижавшись к грязно-бежевой поверхности, Маринетт отсчитала три вдоха и аккуратно выглянула за край дома. Новости о появлении Хель мгновенно заполонили прессу, которую Маринетт пролистывала в телефоне, выходя из школы – сегодня было легко сорваться на защиту города. Трансформировавшись, она устремилась к месту происшествия, перебираясь по крышам Парижа. Очевидно, Хель вернулась за статуями, подумала Маринетт, осматриваясь: то же место, где ничего почти не изменилось; только желтые ленты, огородившие ранее территорию, лежали разорванными, вздрагивая под дуновениями ветра; людей не было – всего-то пара репортеров-глупцов с камерами. Маринетт озадаченно рассматривала, в попытке отвлечься в пугающих мыслей, продольную впадину по центру йо-йо. Вспоминая слова учившей ее Тикки, Маринетт глубоко вдохнула, считая до пяти, накрыв йо-йо второй рукой. Затем, коротким, легким движением, сдвинула одну руку в сторону, и оружие раскололось надвое, растягиваясь практически до ее роста. Маринетт легко покачала им в руке, позволяя себе грустную улыбку и воспоминание о Нуаре, сменившее всплеском решительности.

***

Хель крепко держала в руке посох, вновь окруженная своими немыми ледяными слугами, излучавшими скрытую, тихую мощь. Синие огни их глаз, запрятанные глубоко под слоями полупрозрачного льда, пристально наблюдали за изменениями вокруг, отмечая острым зрением каждую мелочь и шевеление лент, передавая ей. Ледибаг пока не было. Глаза Хель словно подернулись полупрозрачной пленкой, как залитые застывшей водой. И Ледибаг напала сверху, летя с большой высоты в прыжке. Шест, занесенный для удара, сильного, мощного, задел Хель плечо, но ни звука не слетело с ее губ. Пошатываясь, но все же держась на ногах, она прильнула спиной к одной из своих статуй, опираясь на нее. Ледибаг, оправляясь от падения с высоты, чуть прихрамывая, вновь импульсивно бросилась на Хель. Очередной обрушенный удар, обращенный на голову, столкнулся с посохом, отпихнув Ледибаг ко льду. Холод, мгновенно заливший тело, на секунду заставил обмякнуть: слишком живы были воспоминания об их предыдущей встрече. Как обезумевшая, она отскочила от великана, в бешеном темпе наступая на Хель. Шест в руках был удивительно послушен и покорен, будто всю жизнь она с ним упражнялась, а не Нуар. Ледибаг на мгновение ощутила себя быстрой, как ветер. Столкновение – удар, нападение – контратака. Раз, два, три, отсчитала Ледибаг и выполнила очередной мощный выпад шестом вперед, налегая всем телом, и под ней Хель напряженно вздрогнула, стискивая белыми пальцами посох. Ощущение чужой растерянности и неуверенности ободряет Маринетт, и в кровь вновь горячо вливается та, живая, острая решимость, позволившая ей спасти полицейского. Не прекращая бешеного, безудержного ритма, вновь нападает, засыпает ударами Хель – та не подает вида, но холодная испарина, блестящая на светлом лбу, выдает напряжение и усталость. Лицо неподвижно - но вдруг его на короткую секунду искажает гримаса эмоций. Это выбивает из колеи, и Ледибаг, пораженная этим внезапным проявлением чувств, застывает, сжимая в руках шест. Хель этого хватает. Она с силой бьет Ледибаг посохом по шее. Маринетт отлетает к одной из стен ледяного кольца, жмется к ногам великана, скручиваясь от боли, причиненной ударом. А затем она чувствует широкое, размашистое движение над собой. С диким воплем она шняряет в узкую расщелину между ног великанов, выскальзывая за кольцо, и поднимаясь на дрожащие ноги, отступает назад. Шея горит огнем. Великан, холодная ледяная глыба, надвигается на нее. Ледибаг беспомощно впивается в лицо Хель глазами, тревожно разыскивая глазами что-то в ее чертах, но оно как прежде – холодное, неподвижное. Оно блестит болезненной сосредоточенностью и усилием – это наводит Маринетт на мысль, выбивающую все остатки нахлынувшей сентиментальной растерянности, стоившей ей преимущества в бою. «Ей нужно полностью сосредоточиться на них. Пока Хель занята мной – она не сможет атаковать меня великанами» Догадка легка и как-то даже слишком проста для осмысления. Маринетт доверяется ей чисто инстинктивно, наугад – быстро, лихорадочно собирает шест в йо-йо со второй попытки, делая короткие, нервные шаги, отшатываясь назад. И, почти ложась на асфальт, выбрасывает йо-йо в сторону Хель. Оно цепляется вокруг посоха и почти выдергивает из рук, однако на последнее сил ему до конца не достает – руки Хель держат его так, словно с ним срослись. Маринетт стонет сквозь плотно сжатые от напряжения зубы и отскакивает к стене дома, в отступлении подтягивает к себе йо-йо, волочащееся по земле. Под спиной вместо спины оказалось что-то выступающее, пластмассовое, а спину вообще уперлось что-то, напоминающее ручку двери. На затылке зашевелись волосы – Ледибаг почувствовала, что дверь открыта. Боже, да кто этот идиот, сидящий во время нападения акумы с открытым магазином?! Ледибаг подумала, что надо бы отвести Хель от этого магазина и стараться обходить его в ходе битвы, но планы были разрушены уже в следующую секунду: посох был направлен прямо на нее, а на конце его недобро подсвечивал ледяной блеск. Маринетт сама не поняла, каким чудом успела толкнуть спиной дверь и ввалиться в магазин. Странно было то, что по лестнице, ведущей вниз, прокатившись кубарем, не сломала себе шею. Труднообъяснимым казалось и то, что замороженная дверь, слетевшаяся с петель и упавшая вниз, не раздавила ее в лепешку. Однако череда этих странных событий произошла, и Маринетт, осмотревшись вокруг ошалелыми глазами, заползла вглубь магазина за стеллажи. Их было около пяти, и они почти полностью заполонили собой маленькую, тесную комнату. Лампы на грязном потолке работали через одну, из-за чего видно здесь было отвратительно; полки уставлены бутылками и какими-то инструментами, ящиками. В углу стояло что-то, напоминавшее лопату. «Хозяйственный или нечто подобное», - догадалась Ледибаг. Это было самое отвратительное место для сражения, которое можно было выдумать. Дурное и неудобное, не развернешься. Не выберешься. «Что делать, что делать…» - лихорадочно заметались мысли в голове. Маринетт знала только один вариант – ненадежный и единственный, способный помочь быстро закончить происходящее. И он ей совсем не нравился. Супершанс использовать было слишком самонадеянно, учитывая, что он работал пятьдесят на пятьдесят. Ледибаг с последних пор не всегда понимала его намеки, да и если она развоплотится – никто не прикроет. Кота рядом нет. Маринетт остро ощутила, что ей его не хватает. Не хватает дурацкой шутки или каламбура, теплой спокойной поддержки, которую, столь необходимую, он дал ей в последнем сражении, прикрывая ее спину и не позволяя раскрыться. Ледибаг проглотила ком в горле. Маринетт подумала, что будет даже хуже, если удача окажется прямолинейна: в последний она ей выдала нож. Ледибаг метнулась душой от одного к другому, силясь решить, как ей поступить – а сзади послышались уже знакомые шаги. В эту, наверное, минуту, она сумела себя пересилить. Оружие талисмана удачи вспыхнуло над головой розовато-красным огнем и упало ей в руки. Бутылка со странной, плюхающейся о красные в черные пятна стенки жидкостью явно не подходила для борьбы с Ледяной королевой. Но размышлять было уже поздно, и, не думая в принципе, Ледибаг плеснула эту жидкость прямо на Хель, отступая. Свалившись на спину, она закрыла руками лицо, крепко жмуря глаза. Сильные брызги упали на предплечья и ладони, оставшаяся в упавшей бутылке жидкость растеклась по полу, делая его скользким и нестойким – Маринетт повозила по нему ногами, пытаясь встать. Хель почему-то не нападала. И тут по помещению разнесесся громкий крик, дикий, больше похожий на вой раненого животного. Маринетт разодрала глаза и подавилась воздухом. Она не была из тех, кто мог спокойно смотреть на человеческие травмы и уродства, потому горло сразу неприятно и больно перехватило, закружилась голова. Глубокие, горчичные брызги-впадины заполонили все лицо Хель, изрезали черными струями нос, вревращая в общей темноте черты, видные из-под ладоней, зажимавших глаза, в неразличимое месиво. Что творилось под этими руками, Маринетт знать не хотелось – при одной мысли ощущалась тошнота. Судьба была верна своему извращенному чувству юмора. Ледибаг с усилием проглотила ком в горле, бегая глазами по магазину. Тикки говорила, что при убийстве или сильной боли, которую испытывает жертва акумы, потери одного или нескольких органов чувств, бабочка покидает тело. Стоны Хель разрывали уши, перерастая в грудной хрип – безумный прилив ужаса и страха вытеснил из головы все здравые мысли, заставляя Маринетт ждать, не думая. С широко распахнутыми глазами, она моргала через раз и не могла действовать дальше – отрешенно она смотрела, наблюдала за воющей Хель, не понимая происходящего. Только когда в затухающем плаче из искорёженных ожогами губ Хель вылетела акума, Ледибаг вышла из оцепенения. Йо-йо легко поймало мотылька, не позволяя ему исчезнуть, а она тихим севшим голосом повторила слова, которые когда-то твердила часто – и как же теперь они чужеродно звучали в темном подвале рядом с обезображенной девушкой. — Лети, маленькая бабочка. – проводя рукой над йо-йо и выпуская другую, отличную от темной предшественницы, «чистую» акуму, Ледибаг не спускала взгляда с Хель, застывшей безмолвной статуей без движения, с прижатыми к лицу руками. Что теперь? Кем она будет, когда чары спадут? Останется ли изувеченной? Сможет ли жить нормально? Тикки не объясняла, что случается с такими именно раненными, а не убитыми врагами – остаются ли на их телах раны, полученные в бою? Не хотела отвечать? Если так - Маринетт не хотела услышать ответ. Но чудесное исцеление ждало. Ледибаг вынужденно потянула на себя бутыль, и поднялась, опираясь на руку, стараясь не упасть. Она подбросила ее, остатки жидкости заурчали внутри пластмассовых стен. Бутылка вспыхнула и рассеялась белыми искрами, такими яркими, что слепили глаза, вынуждая закрыть. И вдруг ее коснулось странное ощущение, на уровне дежавю. Что-то дико знакомое, странный образ застыл перед ней, размытый и невиданный. Холодный, морозный воздух покоробил ноздри, оцарапал изнутри внутренности, рассыпал жжение в кончиках пальцев. Маринетт задохнулась собственным дыханием, падая на пол и непроизвольно закрывая руками лицо. В ушах зазвенел пронзительный чей-то крик. И все стихло – а Маринетт осталась одна в затемненном чулане с истекающим временем трансформации и неподвижной Хель, лежавшей на полу в ошметках сожженной кислотой одежды. На несколько мгновений Ледибаг заколотило пронзительной дрожью, а мысль о том, что сейчас ей предстоит увидеть – окатила волной неконтролируемой паники, заставляя судорожно вцепиться руками в виски. От неудержимого страха того, что сейчас ей предстоит поднять с пола безжизненный труп, убила в ней всякую возможность здраво мыслить – знакомая иррациональная боязнь смерти вытеснила любые попытки соображать. Маринетт тупыми глазами смотрела на Хель, заторможено пытаясь заставить себя что-то сделать. — Она… умерла? – спросил тихий голос из темноты – и это, как тяжелый удар по голове, больно вывело Маринетт из оцепенения. Ледибаг подняла убитый взгляд и помотала, не то отрицательно, не то положительно, головой – и не вставая, на четвереньках подвинулась к Хель, зажмуривая глаза и поднимая ее с холодного пола. — Она умерла? – повторил голос – Ледибаг различила в нем зарождающиеся нотки истерики и рявкнула, не скрывая нервозность и страх: — Закрой рот! Она, все еще не открывая глаз, нащупала сонную артерию и напряженно прижала дрожащие пальцы, пытаясь уловить пульсацию. — Живая. – выдохнула Маринетт, не узнавая собственный голос. Она все-таки заставила себя открыть глаза – все оказалась не так, о чудо, страшно. Лицо, прикрытые веки, выглядывающая из-под выреза мешковатой кофты кожа покраснели, щека ощутима опухла, но было уже не так страшно – общая картина успокаивала и вселяла надежду, что все-таки девушка будет жить. Прислушиваясь к едва уловимому дыханию, она почувствовала себя спокойней. Надо было позаботиться о Хель, пока у нее не кончилась трансформация. — Вызови скорую. – скомандовала она, поднимая глаза на парня – похоже, он был тем самым продавцом сельско-хозяйственного магазина – хоть и выглядел бледным, как заштукатуренная стена, но судя по бегающим вокруг глазам, продолжал соображать. Он покачал головой. — Наверху уже вызвали скорую. Думаю, тебе стоит только выйти… — Ты ничего не видел. – прервала Маринетт бормотания. У нее не было времени выслушивать лишнюю информацию. —… Что? – недоумевающе переспросил он. Ледибаг закатила глаза – однако она помнила собственный шок, пережитый несколько минут назад и решила обойтись без агрессии. — Никому нельзя рассказывать о том, что произошло. Этой девушке может угрожать опасность, если кто-то узнает, что она была одержима акумой. Если кто-то узнает… — Я – могила! – бойко перебил парень и судорожно затараторил. – Ледибаг, когда я узнал, что тут произошло нападение, я сразу поспешил сюда в надежде, что заглянешь в этот магазин, я так хотел тебя увидеть… Фанат. Маринетт снисходительно улыбнулась на этот бессвязный поток речи и посмотрела наверх. Свысока зазвенели колокольчики – и в тусклом свете чья-то высокая фигура, окруженная черными всполохами, сделала по лестнице шаг, движением сея в душе Маринетт недоброе чувство, необъяснимо зазмеилось неясное беспокойство – и она мгновенно поняла, почему. Парень рядом умолк. Вокруг повеяло могильным холодом, и Ледибаг охватило оцепенение. Бражник. Но он не был похож на того, кого Маринетт видела ранее: мельком, урывками, в отражении ореола размытого маски мотылька. Сухая, жесткая, непоколебимая строгость исчезла – только сгорбленная, уродливая, хоть и останками гордости в мятой походке стать ровно казала кривые зубы. Седые клочья волос торчали куце и бледно, отливая вязкой платиной в сером свету подвального магазина; костюм, лилово чёрный, должный облегать гладко тело, повис тряпьем. И только глаза – холодные, мертвые, один с туманным, как разлитое молоко, бельмом, другой – тусклый и белый, с широким зрачком во всю радужку, могли внушать страх. Они блеснули во тьме – опасно, как блеск серебристый меча, вороша в душе старые раны. И Маринетт, сидя на холодной плите, с разодранной мурашками кожей, непроизвольно крепче сжала в руках обгорелую несчастную Хель. Бражник не говорил – ему это было и не нужно. Бабочки, сидевшие на плечах, дарившие свет искристо-белыми крыльями, одним своим видом предвещали беду. — Что тебе нужно? – с трудом она заставила себя произнести липкие, непослушные, осевшие на языке слова. Тут голос, прозвучавший где-то на задворках, в ее голове, ответил. — Твой камень чудес. — Тогда все разрушения прекратятся. Губы, которые Ледибаг с трудом могла видеть, не двигались. Он был в ее голове. В порыве дикого ужаса она закричала: — Я тебе не верю. Но лишь пролепетала едва слышно. Бражник едва уловимо качнул головой. Бабочки рассыпались чернильной пылью, забрав с собой темного призрака человека. — Что это было? – спросила Ледибаг. Голос прозвучал в унисон с писком серег.

***

—…он говорил в моей голове. Мне было так страшно, Тикки... – почти задыхаясь, закончила Маринетт сумбурный рассказ. Путаясь в словах, боясь потеряться в ощущениях, она полчаса без остановки изливала свою душу Тикки. Квами не спускала взгляда, с дотошной внимательностью улавливая каждую проскальзывающую эмоцию на лице подопечной, которую эта пристальность почему-то совсем не смущала. Маринетт задержала дыхание, пытаясь успокоиться и привести спутанные ощущения в порядок. Легкая слабость потихоньку овладевала ей, и каждое беспокойное чувство начинало болезненно отдавать в голове. Жуткая усталость, начавшаяся преследовать Маринетт с самого момента, как она сняла трансформацию, навалилась снежным комом. Она зарылась лицом в ладони и непроизвольно сжала зубы - жутко болела спина и безостановочно ныла шея. Такими темпами она будет вынуждена прогуливать физкультуру – не будет ни сил, ни возможностей. И поразилась будничности, с которой об этом подумала.

***

Это было похоже на насмешку. Все вокруг над ней смеялось, и иначе Маринетт назвать не могла. Шумные разговоры в лицее умолкли – споры о судьбе Парижа сменились привычной бранью о том, кто с кем переспал и кто провел ночь в полицейском участке. Разговоры в автобусе словно уменьшились в половину шкалы громкости и перестали резать ухо. И Маринетт – уже спокойней и легче, без реплик Тикки, снова оказалась в этом странном, большом мире, где все вокруг жили. Одиночество обняло до хруста в ребрах – и Маринетт не могла найти ни единого объяснения тому, что она чувствовала себя такой вдвойне бесполезной сегодня в этой воцарившейся тишине. Это не было ни печалью, ни грустью. Прежняя пустота чувств вернулась, будто не уходила, эмоции, за которые она так цеплялась, мигнув умирающей лампочкой, затухли. Глаз снова режет морковный свет светофора и равнодушно мелькают вблизи. Чужие плечи и чужой смех. Ее одежда все еще черная. Не было ни спокойствия, ни готовой разразиться в душе бури – ничего. У Маринетт кружилась голова – будто чудесное исцеление забрало из нее все соки. У нее не было ни желания жить, ни надежды умереть, прилегши рядом с мусорным баком. То, что сейчас заполняло голову – вопросы без ответов, которые предстояло искать: почему нападения возобновились? Почему вообще появились эти сильные злодеи? Почему Бражник встретился с ней лично, хотя раньше отсиживался в тени своего убежища? Отчего не забрал камни сам? Почему ушел, ничего не сделав? Почему в голове у Маринетт продолжает жить застывший образ гор и снега, не оставляют мысли о Хель и прорастающее желание узнать о ее судьбе? Все это не давало покоя, и внезапно воскресшая Ледибаг не могла сойтись краями с бледным полотном быта Маринетт, которая, несмотря на возобновившуюся (под большим вопросом) жизнь супергероини, все еще продолжала существовать. Маринетт нужно было что-то, способное ее привести в движение. Об ее слух разбивается трель звонка – и она остается одна, в безлюдном (момент, когда все исчезли, в памяти самоуничтожается) коридоре, пытающая поймать это что-то в тишине, иллюзорно делающей ближе к самой себе Но оно не приходит. Маринетт не сдерживает опустошённый вздох, и ждущая своего часа усталость берет верх. Идти, пусть и вблизи стены, почти волочась о нее плечом, все труднее. Голову окончательно кружит слабость. Душно и морозит – растерянно думает Ледибаг, прислоняясь спиной к светлой поверхности стены, белящей темную кофту. Свернув на груди руки, она скользила вниз, опускаясь на пол. Пустые коридоры все-таки грели тишиной. Но потерянное, одинокое будто во всем мире дыхание Маринетт, рушило его, вклиниваясь среди пустоты и не находя места. В груди снова заклокотало чувство ненужности – и Маринетт, обнятая крепким кольцом тишины вокруг, окончательно, безвозвратно почувствовала себя страшно одинокой. Глаза снова щипало – и Маринетт, успевшая устать от постоянных слез, в бесполезной попытке успокоиться впилась ногтями в упрятанные под кофтой руки и задушить печаль глотком свежего воздуха. — Ты в порядке? Тишину режут, как ножницы ткань, звуки шагов – приглушённых и мягких. Услышанных когда-то – помнишь и забываешь. Пальцы снова впиваются в локти. Маринетт скрипит зубами, и чувство одиночества – острее. Горячее. Больнее. Она должна молчать. — Эй, ты слышишь?.. И кто-то тянет ее за плечо, руки чужие отдают запахом сигарет. Краем глаза замечает Маринетт желтые от курения пальцы, подернутую шелушением, спадающую кусками кожу – она понимает, чьи это руки. От того так странно чувствовать их на себе – жёсткие, грубые, даже сквозь ткань ледяные. Незнакомые. Адриан последний раз говорил с ней несколько лет назад. Маринетт тогда волновалась, забыла половину своего словарного запаса и вспомнила половину нового – но сейчас ее хватило только на вялое «почему ему не плевать» про себя. А тем временем Адриан как-то, похоже на «облегченно», выдохнул. Уточнил – со странным подозрением в голосе: — Тебе плохо? Маринетт, все еще не желая говорить, отрицательно слабо мотнула головой. Только бы он ушел. Рука Адриана, на которого Маринетт так и не обернулась, отпустила ее плечо, разжимая холодные пальцы. — Тогда ладно. Я свой долг выполнил. – проговорил он, с иронией добавляя. – Можешь дальше считать себя несчастной. "Ты считаешь, что понимаешь..." Это, как хлопок по щеке, оживило Маринетт. Даже сквозь это маленькое взаимодействие она могла почувствовать насмешливость и унизительную снисходительность, обращенную к ней. Конечно, ему плевать. Конечно, ее проблемы жалкие. Только почему-то ему никто об этом не напоминал, когда он год назад выблевывал внутренности в школьных туалетах, отходя от наркоты. Внутри слов Адриана таилось что-то невысказанное. Будто он хотел сказать больше, будто ему больше хотелось ткнуть ей в лицо. Маринетт не знала, почему – но внезапно слишком ясно это ощутила. Как прекрасна человеческая природа – подумала она с обиженной злостью. Яростно взвилась внутри мысль – и ради таких, как он, она будет спасать город? Шаги Адриана снова застучали по коридору едва слышно. Маринетт, приподняв глаза, разглядела с пустым интересом его фигуру, странную мешковатую одежду, почти всю черную за исключением серого пояса, почти сокрытого мятой толстовкой, путанные, торчащие непослушными вихрами волосы. Ему не было до нее дела. Никому не было до нее дела. И Маринетт встала, опираясь рукой о стену. Она прикрыла глаза, усмехаясь ему вслед. — Имею на это полное моральное право. – бросила вдогонку. Адриан, бывает же, обернулся. Они встретились глазами. В этом, с удивлением Маринетт, не было ничего особенного - только чуть-чуть кольнуло. Адриан засунул руки в карманы, безразлично качнув головой. С разочарованием добавил: — Слишком просто. — Как есть. - рефлекторно огрызнулась Маринетт в ответ, не понимая о чем он. Они помолчали. — Ты идешь? — Без тебя. — Взаимно.

***

Класс встречает Маринетт, спешащую следом за Адрианом, недоуменным взглядом – она никогда не опаздывала, но это неважно. Она смотрит на свою парту. Натаниэля нет.

***

«Привет. Извини за то, что я тебе сказала вчера. Я хотела попросить прощения лично, но тебя не было» «С тобой все хорошо?»

Маринетт отправляет последнее с немного влажными от волнения руками. Она ловит себя, пролистывая их прежние немногословные переписки, на том, что редко Натаниэлю на самом деле писала. Перебирает то, как редко им на самом деле интересовалась, их разговоры в шумных коридорах, редкие походы в кино, где в многолюдных залах ее единственным успокоением было его теплое плечо, к которому ненароком прижималась, чтобы почувствовать себя спокойнее. Она думает об этом, смотря на пустующее место рядом. Ей все еще неуютно тут, хоть и после последних событий эмоциональное состояние (что странно) несколько улучшилось. Постучав рукой по столу, Маринетт посмотрела в окно, а затем снова вернулась глазами к экрану телефона. Немного подумав, она открыла вкладку интернета, набирая в поисковике знакомый адрес. Сердце предательски екнуло при виде знакомого оформления. Впрочем, тут же успокоилось - ничего нового. Все так же пусто в Ледиблоге. Только прощальный пост редактора - Альи Сезер с ее извинениями перед публикой, маячит перед глазами знакомым текстом, который Маринетт знает наизусть. «Я начинала вести блог о героине...» - первые строчки. — Я слышала о новом нападении. - прозвучал знакомый беспокойный голос. - Ты как? Маринетт подняла голову, чтобы увидеть ставшее когда-то чужим лицо.