we could be

«Я не могу понять, как она могла допустить это. У меня в голове не укладывается – как то, что казалось детской шуткой, может превратиться теракт? Почему мои друзья теперь страдают, а я чувствую последствия этого каждый день? Моя лучшая подруга отказывается выходить из комнаты и подолгу плачет, не желая никого видеть. Я не знаю, как ей помочь. Я верила, что герои всегда помогают, что они – всегда опора, оплот чего-то светлого и высокого. Я так хотела узнать, кто вы, однако сейчас – хорошо, что не знаю. Я не знаю, как смогла бы смотреть на твое лицо, Ледибаг, не знаю, что сказала бы Коту Нуару – он трус, раз не явился помочь тебе, когда нужно. Вы нас не спасли, и это не укладывается в моей голове. Я не нахожу разумного объяснения, почему от этой мысли не могу спокойно спать. Может, потому, что ты не пришла тогда ко мне, когда я попросила об этом в прямом эфире после чудесного исцеления? В тот момент мне еще искренне хотелось утешить тебя и помочь. Или потому, что я жила тобой и Котом, собирала по крупицам все, что знала, считала частью себя? Я считала, что вы нам всегда поможете, но вы даже не смогли спасти мою подругу. Это все еще не укладывается в голове. Но зато я теперь знаю, что не стоит всегда рассчитывать на героев» Маринетт не знала, как объяснить Алье, что то написанное стоило говорить ей в лицо. Она помнила, как жутко хотелось вцепиться пальцами до боли в ее плечо, завыть, разрыдаться – просить, задыхаясь, прощения, только бы вернуть – старую добрую Алью. Ее милую, пылкую подругу, так горячо увлеченную Ледибаг и от этого, тихонько подталкивающую к Адриану, придерживая за плечи, беззаботную, считавшую, что любые проблемы решаемы. Алья была дороже Маринетт всего на свете – ведь у нее никогда не было таких друзей. Алья была поистине отчаянной – где еще было найти такого человека, готового кинуться в гущу событий? Вот она, душа настоящего журналиста – ловко чующего сенсацию, душой и телом в своем деле, всегда с камерой, будто являющейся частью руки. Прекрасный друг, верный и преданный, яркий незаурядный человек, всегда готовый двигаться вперед – такой Алью Сезер сохранила Маринетт в своей голове, спрятав в самом дальнем уголке своей памяти за высокими стальными прутьями. Алья была смелой и имела высокое, но, как оказалось, гибкое чувство справедливости – Маринетт иногда подолгу размышляла, отрешенно смотря на кричащую на нее Алью, разозлено выговаривающую – нельзя, Маринетт, делать вид, что мира рядом с тобой не существует. Смотри, он есть, он движется, и не факт, что будет вращаться вокруг твоей оси, как Земля вокруг Солнца. Алья отчитывала – грубо и резко, в чем-то даже несправедливо, но Маринетт ее за то не винила. Ведь ей не расскажешь. Но слушать все-таки надо – и Маринетт покорна, только смотрит пустыми глазами в стену рядом. — Маринетт, ты меня слышишь? – Алья закатила глазами, вцепилась пальцами сутулые плечи подруги, – Маринетт растерянно замерла от прикосновения, с усилием удержалась от того, чтобы вздрогнуть, – как утопающий за веревку. Сжала в объятиях – больно и крепко. Маринетт, кажется, не дышала. — Пожалуйста, скажи хоть слово. – просила Алья умоляющим голосом, на вздохе. – Говори со мной, я все выслушаю. Хочешь, позовем сегодня Адриана… — Он ясно дал понять, что я для него пустое место. – пробормотала Маринетт, не узнавая свой голос. Ей не хотелось об этом говорить, и она не понимала, почему Алья так отчаянно пыталась сводить к этому разговор – будто это единственное, что они, лучшие подруги, могут обсудить. — Ты же знаешь, что произошло в его семье. Адриан был не в себе… — Мне все равно… — Тебе все «все равно»! – почти взвыла Алья, отпуская Маринетт от себя – она незаметно выдохнула. – Я уже не знаю, что говорить учителям о твоем поведении. Тебя отстранили от должности представителя класса, оценки все хуже и хуже. Ты сидишь, часами смотришь в одну точку, не отвечаешь на вопросы, постоянно, даже со мной, молчишь! Ты замкнулась на своем мире, и ничего не хочешь слышать о других. Можешь ли понять, что не одна такая? Что кому-то в этом мире гораздо тяжелее, чем тебе? Что, допустим такой неправдоподобный вариант, мне тоже нелегко? Алья притихла, отворачиваясь. Ее плечи слегка дрогнули, но голос остался неизменным, спина – обыденно ровной прямой. Она бросила последнее злое: — Эгоистка. Маринетт смотрела на нее, как во сне – она не понимала, почему на все смотрит так равнодушно, почему не пытается ничего не сделать. Чувства внутри свернулись ежом, иголками впиваясь в череп – Маринетт не могла осознать, что испытывала, хоть и понимала – что-то в ней отчаянно болело, ныло и, ударяясь о стенки грудной клетки, просило выхода. Ей надо было тогда рассказать: всё, до последнего дня – но в голове набатом ударяли, приговором звенели слова Тикки. «Нельзя никому говорить, особенно после того, что произошло. Понимаешь, Маринетт? Пожалуйста, молчи» «Молчи» раздробило в мелкую крошку, задавило в зародыше все слова, что так хотелось сказать. Алья развернулась и попыталась улыбнуться. Она продолжала говорить. — Наверное, это уже лишнее... Это никак не должно отразиться на нашей дружбе, – на что Маринетт, себя не контролируя, кивнула. Но больше не было ничего.

***

Маринетт когда-то хотелось вернуться туда, где у нее все было такое детски-глупое в своей легкости: под высокий светлый потолок своей комнаты, в свои нелепые разговоры о любви к Адриану, бесконечную болтовню Альи о Ледиблоге, которую она сейчас смогла бы слушать часами. Натаниэль, как то не стыдно говорить, был замечательный, тысячу раз добрый и понимающий, но Маринетт не хватало в нем жёсткости, некоторой лидерской грубости и напористости, присущей Алье. Не хватало горячей, пылкой увлеченности, хоть и сказать, что Натаниэль не дышал мягкими линиями карандаша, не чаял души в картинах и красках мира, было нечестно. Но если эта любовь была тихой, больше нежной, в какой-то мере по безответному обреченной, то любовь Альи – ко всему, к миру, к всему, что она любила, струилась в ее вдохновленных карих глазах, широко раскрытых, ловящих каждое движение Ледибаг и Кота Нуара, бывшие совсем как ее любимые герои, сошедшие с картинок стертых до дыр журналов. Детская мечта. Однако Алья эту мечту любила, была ей предана, это заставляло ее чувствовать себя нужной, необходимой, давало тот необходимый жизненный ориентир, маяк, за свет которого цепляешься в бескрайнем синем море, смятенным штормом. Маринетт это нравилось – конечно, ей была не очень удобна навязчивая идея Альи выяснить личность Ледибаг, смущали любовь и почитание, свойственные навязчивым фанатам – Алья была в первую очередь ее другом, никем еще. Но все же было приятно. Маринетт неизменно грело душу понимание того, что всегда есть человек, готовый ее поддержать, в какое бы обличье она не была бы облачена. Но той милой знакомой Альи давно не было – журналистика отошла на второй план, ледиблог благополучно загнулся без своей хозяйки. На место им пришли видеоблогинг, интервью на канале с молодыми тонкоголосыми певичками, поддельная улыбка и косметика сотен разных фирм, которые Алья распаковывает на камеру и считает, что это лучшее времяпрепровождение, которое у нее есть. Она почти ни с кем не говорит в лицее, да и вообще непохоже, что у нее есть друзья – Сезер все время сидит, уткнувшись носом в свой новенький смартфон и не вылезая даже на короткие переговоры, изредка улыбаясь бездушному светящему экрану. Алье иногда свойственна болезненная заносчивость, гордость, сочетающаяся со странной лисьей мягкостью, похожей на лесть. Учителя ее любят, одноклассники – на дух не переносят. С ней почти никто не здоровается. Маринетт кажется, что это несправедливо: Алья может быть не самой приятной девушкой в этом месте, не самой, возможно, честной, (эта мысль в ее голове проносится так быстро, что даже на мгновение не оседает) но никак не худшей. Маринетт скучает по ней даже спустя год, два, какой бы она не была, и о свойствах какой косметики бы не рассказала. Но, возможно, нелюбовь к Алье и не произрастает от дурачеств на камеру, поведения, корень проблемы кроется в другом – в единственных людях, с которыми она тут может говорить, которых, в общем-то тоже не любит, в которые одна только тонкая-тонкая тропинка и держит там онемевшими клешнями – парень Альи, Нино. По совместительству – один из самых близких людей к Адриану. Адриан – нечто странное, одно из самых загадочных явлений этого лицея, наравне с дочкой бывшего мэра Хлоей Буржуа. Никто не мог понять, что они тут забыли, ведь у них была куча возможностей выбрать место для обучения получше – но вернее сказать, никто не мог понять, что тут забыл Адриан. С Хлоей-то все было относительно понятно – она шла за Агрестом по пятам, как привязанная, и, наверное, мысли о том, что могла выбрать иное место обучения, чем он, допустить не могла. Адриан, как и то, что творилось в его голове, был для окружающих, самой проблемной загадкой из всех – то активно занимался саморазрушением во всех его ипостасях, блевал в туалете и кололся всем тем, что попадалось под руку, умудряясь после блистать идеально подкаченным красивым телом на уроках физической культуры, которое предпочитал засовывать под безразмерную одежду; то не мог связать два слова на уроке, поря самую настоящую чушь, то вдруг начинал спорить с учителем о «Дивном новом мире», «1984» или исторических событиях, одерживая верх. Адриан ни с кем не мог нормально, по-человечески поговорить: фразы были обрывочными, грубоватыми, резкими. Он мог подолгу не отвечать на слова собеседника, рассматривая лишь его глаза, что-то разыскивая в них с пугающим вниманием. Подходящий пациент для психиатра. Грубость сменялась любезной вежливостью, умные, интересные слова – пошлыми шутками и насмешками, до которых не смог бы дойти и изобретательный ум Кота. Маринетт, притащенная Альей за руку сюда, представить не могла, что будет слушать, да еще, господи, так близко и четко, речь Адриана – впрочем, ее было немного, в основном говорили дружки из его компании (все не особо умны – в последние годы Адриан окружал себя идиотами, как на подбор, ворчал Натаниэль), Алья да Хлоя – чаще спорили и переругивались. Хлоя постреливала на Маринетт язвительным взглядом и изредка опускала руку под стол, предположительно, на колено Агреста – она сидела к нему ближе всех. Впрочем, эта реакция преследовала всех представительниц женского пола, оказывавшихся к Адриану ближе, чем в пяти метрах. Маринетт представить не могла, что однажды сможет оказаться в этой чудной компании, что вообще может оказаться когда-то рядом с Альей и Адрианом, с ними двумя – рехнуться. Голова у Маринетт кружилась с неожиданной настойчивостью – чужие разговоры рядом с ревом бульдозера перекапывали ее голову, как асфальт, оставляя внутренний и так беспорядок превращенным в абсолютную разруху. Слишком, слишком много событий – о какой же ничтожности существования Маринетт можно говорить, если оказаться в компании с кем-то иным, кроме Натаниэля, было равносильно для нее возвращению Бражника? А людей вокруг так много, что сложно не нервничать. Маринетт так усиленно избегала общества людей, с трудом смирившись со своим классом, в который для нее поначалу было пыткой входить, отказывалась от встреч с родственниками матери – лишь бы не сидеть за этим огромным столом, лишь бы не впитывать в себя эти обращенные, как на цирковую зверушку, любопытные взгляды – чтобы теперь так просто сидеть перед этими упырями, рассматривающими и обсуждающими ее, прямо не отходя от стола? — Сиськи нормальные вроде. – не особо внятно, одобрительно пробормотал один из мыслителей. — А одевается, как бабка. – запротестовал рядом товарищ. Как на подбор, и вправду. Но Адриан, судя по всему, идиотом все же не был. Он стрельнул раздраженно глазами в сторону дружков – не слишком эмоционально, с соответствующим Агресту сдержанным презрением, но этого хватило, чтобы рассуждения иссякли. Маринетт даже не успела огрызнуться. — Я вижу, нашей сегодняшней гостье скучно. – сказал Адриан, упираясь локтями в поверхность стола и наклоняясь вперед. Его обычно пристальный взгляд переместился на Маринетт, которая все время до этого просидела, рассматривая свои сложенные на столе руки, изредка лишь о чем-то говоря с Альей, о паре каких-то смутно знакомых видеоблогеров. Маринетт подняла голову, встречаясь с глазами Адриана. Ей показался снова тот нездоровый взгляд, которым он провожал ее несколько дней назад. Адриан редко моргал, и это усиливало производимое им неуютное впечатление. Маринетт неприятно зажгло спину и зачесались от легкого волнения руки. Ей безумно хотелось отвернуться, однако она не хотела выдать своей растерянности и безосновательного испуга перед Альей, сидевшей рядом. Она заставила себя немного улыбнуться и придать легкости своим словам. — Совсем нет, – хотя от взгляда Адриана хотелось вздрогнуть, а его друзья внушали неприязнь. — Славно, – автоматично отозвался Агрест, но его глаза, противовес тону, будто стали немного теплей, – я рад, что Алья пригласила тебя к нам. Мне давно хотелось познакомиться с тобой поближе, да и всем нам. Ты так загадочна и закрыта от нашего мира, что непроизвольно вызываешь интерес. Что за черт. Адриана явно укусил радиоактивный паук, иначе это не объяснишь. Маринетт явно давно не падала в обморок от его слов, и пару лет назад они бы наверняка возымели бы эффект. Но сейчас, хоть в ней зародилось что-то, очень отдаленно напоминающее смешанное с удовольствием удивление, гораздо больше вспыхнуло затаенное чувство тревоги. Чем вызван его интерес? Не подозревает ли он что-то, что подозревать не следует... Доброжелательность и любопытство в словах Адриана показались Маринетт куда более опасным, чем его обычная холодность.

***

— Маринетт, это же прекрасно! – восхищенно восклицала Тикки, метаясь по комнате. – Ты ведь так скучала по Алье, Адриану... Думаю, это замечательная возможность снова с ними сблизиться. Квами жизнерадостно улыбалась, радуясь даже, кажется, больше, чем ее подопечная. Маринетт сидела, скрючившись на диване, удерживая между пальцев телефон и рассматривая без интереса розовую обивку мебели. «Ответь мне, пожалуйста» гласило последнее отправленное сообщение. Его адресат упорно не желал отвечать, хоть и зеленоватое сообщение уже горело голубыми галочками, свидетельствовавшими о том, что его прочли. Маринетт не желала себе этого признавать, но начинала злиться. У нее кипела голова: от Адриана и Альи, Натаниэля с его обидой и Бражника с новой жертвой, которая почему-то особенно упорно отнимала место в голове Маринетт от всего остального. Ее имя, хоть вернее назвать это прозвищем, не забывалось, хотя до этого все остальные злодеи охотно исчезали из памяти уже спустя несколько часов, оставляя Маринетт только сласть победы и волшебное ощущение всесильности и отваги, оставленное костюмом. — Да, конечно. – Маринетт безропотно согласилась со счастливой Тикки, которая вроде совсем забыла о недавней атаке и могла предаваться мыслям только о новых «удачах» в личной жизни Маринетт, которые и она сама таковыми могла назвать с натяжкой. Похоже, квами смогла это понять, как и то, что Ледибаг обеспокоена чем-то другим. Она замолчала; в комнате ненадолго протянулась тишина, но Тикки неуверенно нарушила ее, вопросительно смотря: — Тебя что-то беспокоит. – больше утвердила квами. Она побродила взглядом по лицу Маринетт, будто его неподвижные черты были способны открыть причину. – Это связано с Бражником, верно? Выразительный взгляд Маринетт служил ей ответом. Тикки покачала головой: — Не стоит себя этим нагружать. Мы никак не можем его найти, ни единой зацепки. Нужно подождать удобного случая, тогда... — Я переживаю о девушке. — Хель? Маринетт кивнула. Прижав к груди потеснее ноги, она почувствовала, что ее сердце забилось сильнее. Тикки улыбнулась. — Я рада, что ты беспокоишься о ней. Не волнуйся, у нее все будет хорошо. После очищения жизнь жертв обычно налаживается – сила Ледибаг приносит им удачу и вытягивает все плохое, что в них есть. Маринетт стало спокойней. Хель немного отошла от ее мыслей. — Я просто думала... Может, стоит навестить ее, узнать, как она... — Я не думаю, что это хорошая идея, – Тикки не дала Маринетт закончить фразу, – некоторые жертвы могут узнавать своих спасителей, в особенности сильные. Она подлетела к Маринетт и села ей на колени. Квами доверчиво потерлась головой о ее щеку, будто вынуждая таким образом улыбнуться. Маринетт погладила пальцем Тикки по голове. Больше об этом думать она не стала.