we could be

Маринетт просто не понимала, как можно было подойти к человеку и просто так решить, что с этого момента вы будете друзьями, как можно просто так, без причины или острой необходимости, с кем-то говорить. О чем? О чем вообще с кем-то можно говорить – но на этот вопрос Алья и Хлоя с легкостью дают ответ – у них у обоих рот не затыкается, хоть и в длинных, бесконечно долгих крикливых разговорах информации не наскребешь на грош. Они вечно спорят о каких-то пустяках, не могут поладить даже в том, какой цвет на ногтях смотрится лучше. Это кажется Маринетт настолько карикатурным, что даже несмотря на свою дезориентацию в их словах, ей становится смешно до слез. Сильнее действует на нее только мысль о том, что Алья и Хлоя (Алья и Хлоя!) – вроде как подруги. Но это уж слишком ошеломляюще, и, посмотрев на то, как они грызутся между собой, Маринетт делает для себя вывод, что они не явно не более, чем приятельницы. Маринетт быстро впитывает в себя окружающие ее разговоры и сплетни, как-то даже с ними смиряется. Она тут, убеждается позже, исключительно по желанию Адриана, хоть тот намека на то не проявляет, только смотрит своим этим раздирающим душу взглядом, который остается только игнорировать. Но, возможно, и Алье на нее не все равно. Она Маринетт интересуется, и довольно живо. Сезер единственная, кто открыто проявляет к ней интерес. Первая, кто находит ее в коридорах во время перемен и ведет буквально под руку к их компании. Алья пишет ей даже что-то на почту и сбрасывает пару смешных картинок. Маринетт успевает за это короткое время убедиться, что что-то в ней от прежней Альи все еще есть: ее немного успокаивает тот факт, что Сезер увлекается сериалами и ее волнует не только своя внешность и сплетни об окружающих. Маринетт наспех досматривает какой-то брошенный сериал, чтобы быть хоть немного в теме и иметь с Альей еще одну общую тему для разговора. Только бы не признаваться себе в том, что разочарована. Алья на взгляд похожа на себя прошлую: все та же красивая смуглая кожа, карие глаза и волосы темно-русые с рыжиной на концах, которые она теперь, правда, частенько заплетает в пышный рыбий хвост. Алья все еще отдает предпочтение рубашкам и джинсам, хоть и носит обычно зауженные брюки с элегантными, подчеркивающими женственную фигуру, облегающими кофтами. У нее все та же родинка на лбу и очки, хитрые искорки в глазах и заразительный смех, которые позволяют на многое закрыть глаза. Мысли о ней, Адриане, вся эта внезапно поднявшая вокруг шумиха отнимали в голове место, и Маринетт даже забывала об акумах, о том, что вообще-то ей должно быть страшно проснуться. Это, наверное, к лучшему. Тикки точно считает именно так. Слишком уж она спокойна. Маринетт не оставляла некоторая паранойя, связанная с Адрианом. Причина, по которой она вызвала у него внимание, осталась для нее загадкой и не могла оставить в покое. Маринетт подолгу не могла уснуть, размышляя: почему? Банальное «просто так» не укладывалось у нее в голове, да и не верилось в него. Адриан не был человеком, склонным делать что-то «просто так», и девушками он редко интересовался – на то у него была Хлоя, теперь считавшая Маринетт врагом номер один. Хлоя. Вот уж, кто верен себе и своим обычаям. Характер у нее как был, так и остался скверным: грубая, резкая, крикливая, она вызывала неприязнь у Маринетт, которая привыкла быть достаточно терпеливой и спокойной, но Хлоя заставляла ее спокойствие качаться как морскую гладь во время шторма. Даже вид ее был отталкивающим и сугубо непривлекательным, но, возможно, Маринетт лишь так казалось. А, если и казалось, то по другому воспринимать Буржуа она не могла. Выражение лица ее казалось очень угрюмым и жестким, несмотря на проскальзывающую женскую мягкость, искусственно наведенную косметикой; тонкие губы, накрашенные броской малиновой помадой, постоянно были изогнуты в колючей усмешке над всем, что ее окружало; глаза, бледно-голубые, в обрамлении длинных, черных от туши ресниц, постоянно сверкали надменным блеском. Как будто она в этой косметике пыталась спрятаться от внешнего; смешно. От кого прятаться Хлое? Она не была похожа на человека, которого что-то тревожило. Только взгляды, которыми Хлоя щедро одаривала Адриана, были полны боготворительного восторга и давали понять, что думать она способна не только о себе. Буржуа почти не отходила от него, постоянно хватала за локоть и услужливо заглядывала в глаза, спрашивая что-то с фальшиво-нежной улыбкой; Адриан не сопротивлялся и никогда не отталкивал, однако замирал в напряженной позе и хмурился, показывая, что этот контакт ему не приятен. Хлоя была удивительно внимательной в этом плане и сразу отстранялась – но уже спустя десять минут снова продолжала лезть к Агресту почти на руки. Было похоже, что он уже к этому привык. Вокруг него всегда творился хаос и шумиха, кипели совсем неинтересные ему сплетни, вечно истеричные Алья и Хлоя, неизменно разная компания за столом – хотя, может, Маринетт просто не запоминала их лиц и не могла сопоставить в своей голове из-за мельтешения перед глазами. Люди вокруг были пестрые, но неизменно одинаковые; лишь Адриан, как эпицентр всего этого, ядро мира, восседал в этом крохотном царстве, чисто по-королевски играя в нем свою самоизбранную роль, оставаясь, как аксиома, неизменным. Он всегда был в черном и редко говорил много. Это было странно, и Маринетт волей не волей, останавливалась на нем глазами. Все ее усилия по забыванию Адриана Агреста были спущены в трубу, потому что воссозданный им за эти годы ореол таинственности, который она так старательно игнорировала все эти годы, прорвался сквозь стену ее отчуждения. Маринетт осталась при образе мальчика-модели, заносчивого и гордого, возомнившего себя неизвестно чем, ставившего ее на место после признания; но что, если он уже не тот? Эта мысль не нравилась Маринетт. Она успокаивала себя: среди дураков легко быть умным. Особенно, когда ты Адриан Агрест. В голове Маринетт продолжало жить лишь одно воспоминание, о котором она не подозревала ранее: и никакие выпады, никакие падения не могли стереть его. Несмотря ни на что, Маринетт продолжала оборачиваться.

***

Маринетт казалось, что жизнь стала безумно насыщенной, яркой: будто ведро ярких красок всех цветов радуги было вылито ей на голову, заполонив мерцающими средь темноты брызгами глаза. Маринетт не знала, что ей делать с этим буйством, с этими людьми, которые почему-то говорили рядом, как ей их понимать, и были ли они рядом вообще. Тикки продолжала за нее радоваться. Она искренне улыбалась и смеялась над шутками новых «товарищей», даже когда те не были смешными или, когда попросту не могла их понять. Ее нежный ободряющий взгляд не менялся; квами привычно садилась на плечо Маринетт и повторяла: — Это замечательно. — Здорово, что ты можешь с кем-то поговорить! Тикки не понимала; но, может, лишь притворялась и предпочитала делать вид, поддерживать иллюзию чего-то старого, давно ушедшего. Маринетт оставалось лишь – подыгрывать ей немного, да вторить, что да, как же хорошо, Алья такая веселая, с ней так хорошо и легко…

***

— Маринетт, не могли бы вы сказать, что означает поведение вашего друга, Натаниэля? Высокая учительница со светлыми волосами опустила слегка надменный, но заинтересованный взгляд из-под вытянутых овальных очков половинок; Маринетт, минуту назад сидевшая за своей партой, никого не трогая и рассматривая деревянную поверхность парты, подняла недоуменно глаза, проследив от руки, поставленной рядом с ее учебниками, к лицу преподавательницы. Ничего не предвещало этого разговора; Маринетт будто облили ушатом холодной воды: при знакомом имени что-то предательски заскреблось внутри, словно предчувствуя нечто неприятное. Она переспросила, немного прокашлявшись: — Какое... – помедлила немного, – поведение? Почему вы спрашиваете меня? Что-то сучилось? Маринетт от накатившего волнения исковеркала последнее слово, но не заметила этого. Учительница вскинула бровь и, видимо, сочла «нужным» уточнить: — Вы поссорились? Голосом, почти требующим объяснений. Маринетт поскребла ногтем о парту и на секунду закрыла глаза. Последний разговор с Натаниэлем, брошенные ей слова пронеслись в голосе, как в быстро пролистывающих пальцах мелькают с шелестом книжные страницы. Преподавательница проглядывала испытующе и с каким-то жадным любопытством. Маринетт отвечать не стала, с оскорбленной щепетильностью прижав свои воспоминания к себе. Вместо этого она спросила: — Я могу узнать, в чем дело? В обычно тихом и робком голосе промелькнула твёрдость. Учительница оторвала от парты ладонь и отодвинулась, отошла на шаг, другой, скрещивая на груди руки. Она сказала – без энтузиазма, очень вяло, с неохотой. — Родители вашего друга забрали документы из школы прямо посередине учебного года. Странно, не находите? – но вопрос в конце предложения был слишком слабо выражен. Разговор перестал быть ей интересен. Она спокойно оставила оглушенную Маринетт, рассеянно промямлившую что-то ей вслед, не сумев собрать слова в предложения, спросить что-то толковое. Светлые стены класса, белый потолок, звук приглушенных разговоров, ощущение ветра, сочащегося едва ощутимо из окна – все внезапно сошло на минимум, словно кто-то плавно понизил рычаг громкости. Досчатый пол под ногами развалился и исчез – Маринетт словно осталась одна в кромешной темноте, без звуков и света, чувств и понимания, как реагировать на услышанное. Маринетт все понимала – даже, скрепя сердце, признаваясь себе без лишних маскирующих фраз, что Натаниэль ее любил, давно то не отрицая. Он ее любил. Она его – нет. Маринетт не давала Натаниэлю то, что ему нужно, потому что не была на это способна. Даже если бы того очень хотелось, и как бы было желанно избежать неизбежного – разочарования для них обоих. Натаниэль был хорошим, просто прекрасным другом, в котором она не нуждалась, как бы не старалась скрыть это за своей нарочитой улыбкой и натяжным вниманием, сколь между ними не сходилось общих полюсов. Между ними – лишь один вечер, вина и ее слова, как бы они оба не старались выдать большего. Вернее – Маринетт старалась, Натаниэль – хотел. Возможно, сложись все немного иначе, его желания бы в любое другое время хватило бы на двоих. Но Маринетт слишком часто ловила себя на том, что слишком хорошо засыпает, забывая послать ему смс, в то время как Натаниэль только верно, как собака, обожающая свою хозяйку, заглядывал в глаза и спрашивал, что ей сегодня приснилось и читала ли она его сообщения. И все же – даже сквозь бесконечные внимание и заботы – сколько можно заставлять ее изображать те чувства, которых нет, сколько – можно требовать открытости, которую Маринетт никогда не позволит, и которой (положив руку на сердце) банально не хочет? Сколько можно продолжать этот дурацкий спектакль для двух актеров, в котором на плечах лишь обязательства и натянутая поддержка, которую Маринетт должна сохранять через себя? «Сколько можно?» – почти яростно подумала она, отдаваясь лишь собственным эмоциям – и поэтому первое чувство, испытанное ей, было гнев и подспудное, постыдное, запрятанное глубоко облегчение, потому что Маринетт устала от бесконечной вины. Сколько можно играть свою бесконечную скованную роль, не смея сказать слова против и подчиняясь чужой мысли? — Слушай, я только узнала про Натаниэля. Раз он ушел, может, я сяду с тобой? Хлоя вечно тащит у меня карандаши. Голос показался резким, отчего Маринетт вздрогнула, на секунду подумав, что с ней снова заговорила учительница и почему так дружелюбно – однако она очнулась, и из темного мира перед ней восстала Алья в яркой рубашке, мило улыбающаяся ей. Маринетт вернулась в реальность и отстранено кивнула, украдкой удивленно подумав, что не замечала, как быстро, оказывается, разносятся никому неинтересные по идее слухи. Болтовня Альи рядом на несколько минут перестала иметь значение. Маринетт, почти не колеблясь, решила, что ей необходимо поговорить с Натаниэлем. Нужно расставить все точки над «i», и ожесточенно подумала, что скажет ему все, что думает, раз он так хочет откровенности.

***

Маринетт, честно признаться, не часто бывала у Натаниэля дома, да и желания особенного у нее к тому не было. Она вполне спокойно чувствовала с тем минимумом общения, который получала в лицее, и вовсе не нуждалась в большем. Дорогу она помнила не очень хорошо, однако в общих чертах обрисовав маршрут в голове, вспоминая те пару раз, когда заезжала к нему завести домашнее задание во время болезни, таки сумела добраться почти без происшествий. Почти – потому, что несколько поворотов оказались все же совершены не в ту сторону и один раз не замечен камушек на бордюре, чуть не стоивший Маринетт брюк и здоровых черт лица. Достигнув нужной двери, Маринетт сразу вспомнила ее – выступающий рельеф старых чугунных прутьев, прямой, ровный плетенный рисунок чуть выше середины. Пройдя буквально пару шагов вдоль высоких бледно-золотистых стен, она завернула за угол и остановилась, изучая, как в первый раз, обязательный, совершенно обычный домофон серебристого цвета, чьи цифры немного подсвечивались, излучая неяркий, но насыщенный голубой цвет. Маринетт вздохнула и досчитала до десяти, бродя взглядом по небольшим стальным кнопкам. Номер она помнила, однако в душе все-таки всколыхнулось волнение, отогнанное праведным гневом и эгоистичной навалившейся на нее обидой. Маринетт старалась его заглушить. Она крепко, до легкой боли, вцепилась ногтями в ладонь, пытаясь взять себя в руки. Тикки в сумке что-то едва слышно пискнула, но звук был подавлен прозвучавшим пиликаньем домофона. Маринетт легко набрала нужные цифры и навострила слух, приготовив слова для разговора – решительные, уверенные, обмершие в горле в ту же минуту, как прозвучал знакомый голос. — Кто это? – Натаниэль, пусть и немного неузнаваемый и искаженный помехой. Маринетт собрала всю волю в кулак и слегка нахмурила брови, будто репетируя будущие эмоции и стараясь не вдаваться в то, что даже в этом коротком вопросе послышалось что-то мертвое и опустошенное. — Это я, Маринетт. – выпалила на одном дыхании. – Я хотела поговорить с тобой… – со стороны послышался шорох, и, испугавшись того, что может не договорить, Маринетт протараторила, почти вжимаясь лицом в домофон, – и не уйду отсюда, пока не сделаю этого. Вроде ее голос прозвучал достаточно решительно, чтобы поверить, что при необходимости она и вправду будет стоять тут весь день и всю ночь. Шорох прекратился. Маринетт слышала лишь напряженное, едва уловимое дыхание. Что-то подсказывало ей, что пальцы Натаниэля наверняка сейчас ошалело, взволнованно сжимают трубку, а глаза суматошно бродят по коридору, стоящей там вешалке, ища нужную вещь. Маринетт уже знала, что он спустится к ней. От этого ощущения стало почти противно – она ведь шла сюда только для того, чтобы успокоить свою совесть и перестать таскать на себя обязанность этого общения. Маринетт продолжила, все-таки начав путаться и бормотать: — Спустись, пожалуйста, если ты не занят, если я тебя не отвлекаю, или… И в глубине души она понадеялась, что он скажет «нет» и проводит крепким словом из своей жизни. Но этого не случилось. Лишь раздалось лаконичное: — Подожди пять минут. – и раздался шум, означающий, что разговор окончен. Маринетт почувствовала, что лбу появилась липкая испарина и вытерла ее тыльной стороной ладони, отстраняясь от проклятого домофона. Она молча смотрела на асфальт, изучала носки ботинок, пытаясь отвлечься и уже чувствуя, что после этого разговора у нее появится очередной повод ненавидеть себя. «Это все было большой ошибкой», – в сердцах подумала Маринетт, бросая, как камень на воду – в надежде, что эта мысль утонет, перестав мелькать на глазах и беспокоить одним своим наличием. Но камень лишь летел над гладью, оставляя неровные круги, тревожа и так беспокойные мысли. «Большой, просто безразмерный комплекс вины» – вновь проскочило в голове – и дверь открылась. Натаниэль встречает угрюмым взглядом и запрятанными в карманы наспех накинутой синей дутой куртки руками. Дверь он отталкивает плечом и сразу подходит к Маринетт близко, начиная говорить почти в ту же минуту, что вышел: — Я тут. О чем ты хотела со мной поговорить? Сначала Маринетт думает ляпнуть для начала робкое «привет», но чутье подсказывает, что уже поздно. «Со мной», с нажимом, намеком на откровенную неприязнь, немного пугает. Спокойно, Маринетт, спокойно. Ты сама на это подписалась. Она прогоняет несколько вариантов начала разговора и останавливается на: — Может, пройдемся? Это звучит формальнее, чем предполагалось. Действие начинает отдавать легкой театральщиной. Маринетт улавливает мелькнувший в глазах Натаниэля гнев, пугающий ее в таком обычно спокойном, излишне уравновешенном человеке. Она пытается подавить в себе назойливую мысль о том, что он выглядит так, будто в него готова вселиться акума, но не может – это пугает так, что хочется отстраниться и убежать, спрятаться от этого, закопавшись под землю. Натаниэль напряженно стискивает зубы, пронизывая продолжительным злобным взглядом. Горло будто обтягивает змея, душит – кажется, ее глаза неизбежно становятся невменяемыми. Натаниэль, видевший у нее такое состояние пару раз, меняется в лице – наверное, грешит на себя и из-за этого немного смягчается. Маринетт понимает, чувствует это чисто инстинктивно, потому что смотря на его лицо почему-то видит лишь темную, лежащую тенями маску, и даже привычные в нем круги под глазами кажутся ей впалыми до невозможности. Маринетт уже не до Натаниэля, она лишь панически пытается себя успокоить. Они оба стоят и молчат, смотря перед собой сквозь, пока Натаниэль не говорит какое-то слово, по смыслу напоминающее «да». Маринетт пытается отделаться от накатившегося на нее страха, изолирующего от внешнего мира, и осознает это смутно, кроме того, что сейчас для этого – совсем не время. Почти не может понять, куда они идут, и почему все дома и улицы сливаются в единое пятно, и почему от присутствия привычного Натаниэля внезапно – вовсе перестало хотеться дышать. Они идут и молчат. Маринетт возит взглядом по прохожим, пытаясь не выдать того, что почти не чувствует под собой ног и не в состоянии, скорей всего, сказать что-то адекватное. Пестрые мелькающие куртки среди черного цвета немного выцепляют и несвойственно успокаивают. Маринетт идет, смотря перед собой вперед, боясь перевести глаза на Натаниэля и увидеть там не то. Она успокаивается спустя пятнадцать минут, но посмотреть в лицо Натаниэля все же не решается. Ловит себя лишь на том, что этот разговор такой же странный, как и отношения. Все закономерно. — Зачем ты меня позвала? – нарушает Натаниэль бетонную стену молчания между ними. Его голос звучит надтреснуто – как последнее усилие. Маринетт справляется с собой. Прочистив горло, она говорит. Тихо, но без запинок и четко. Исключительно по теме, без отклонений, не затрагивая проигнорированных сообщений. — Поговорить. Я хотела еще раз извиниться за то, что было тогда в классе. Я услышала, что ты уходишь из школы и решила выяснить, в чем причина, – и сразу уточняет, не дожидаясь наводящих вопросов и общих фраз, которые будут медленно вести к заранее очевидному ответу, – во мне? Натаниэль останавливается на шаг позади. Маринетт замирает, но не оборачивается. Она слышит шум машин, скрипящие по асфальту шины, долетающие до нее лоскутки разговоров, а еще – чужое дыхание за спиной, звучащее, как ответ. — В тебе. – подтверждение, не более, но Маринетт все равно вздрагивает – это звучит, как признание поражения. Кожу заражает сетью мурашек. – Но не думай, что я решил перевестись только из-за той сцены. Это решение я принял уже давно и только не мог на него решиться. Пока ты не помогла мне. Это должно звучать, как обвинение, но звучит, как теплое дружеское признание. — Ты никогда мне откроешься, как я того хочу. Я много ждал, когда смогу к тебе прикоснуться. – излом идет глубже, и от наполненного едкого горечью признания, следующего дальше, Маринетт кажется, что ей ломают кости, хотя в нем ничего нового, по сути, нет. – Когда ты была расстроена после отвержения Адрианом, а я тебя утешал – я был самым счастливым человеком на свете. Ты была со мной так искренна, так открыта – и я только мог и думать. – пауза. Громкий шаг позади, – Как ты прекрасна. Я только мог и думать – как бы мне хотелось, чтобы ты испытывала все сказанное ко мне... Маринетт хватают за плечи его руки, неожиданно крепкие, прижимая ее спиной к дому. Это неприятно и загоняет в угол, вынуждает смотреть в лицо – она вынуждена сильным, резким, моментальным порывом себя преодолеть, чтобы не вырваться, хотя очень хочется. Но Натаниэль своими словами, воспоминаниями – давит на больную рану, и вынуждает подчиняться сквозь зарождающееся от его слов отторжение. В лице Натаниэля только обезоруживающая, почти жертвенная нежность. Он улыбается, ведет исцарапанными свежими порезами пальцами по лицу Маринетт, усилием не сопротивляющейся и удерживаемой лишь его глазами, в которых вместо любви – черное, беспросветное дно, где в стальных оковах безумие ищет осоловело свою жертву в попытке выплеснуть поражающую, как болезнь, затаенную страсть. Но продолжения не хочется, как ни нежны его жесткие, в порезах, руки, и какую они не сулят любовь. Прикосновения лишь не противны – однако их бы ни за что не захотелось. Маринетт ненадолго рисует в воображении вместо Натаниэля – Адриана, лицо которого почему сменяется черной маской Кота, его почти ощутимым присутствием рядом. Оно тает так же быстро, как и появилось. Маринетт становится немного стыдно – глаза Натаниэля выглядят так, будто все понимают, будто читают каждую мысль в ее глупой голове. Натаниэль заканчивает: — Я верил, что ты будешь растоптана, и смогу тебя исцелить собой, что я – смогу дать тебе все, что нужно, всем стать. Он будто задыхался, говорил судорожно, не осознавая, словно откровенность сняла все предохранители – Маринетт сдавливает сердце от того, как она его понимает, а рассудок душат воспоминания о холодном ветреном вечере, когда он слушал ее, разбитую и униженную словами Адриана и потерей Альи, обещая, что все будет хорошо, и успокаивая. — Ты говорила в тот вечер, что Адриан значил для тебя все. И ты его, наверное, любишь до сих пор. – Натаниэль смеется, хотя в уголках глаз, кажется, поблескивают слезы. – А я-то, дурак, рад был твоей беде, думал, что теперь ты его забудешь и полюбишь меня. А Маринетт было нечего сказать. Натаниэль мягко, почти целомудренно прижался к ее губам своими – до того момента, как Маринетт успела отстраниться. — Давай расстанемся так, как в кино? Я всегда буду любить тебя, а тебе всегда будет на это наплевать. Это было последней каплей. Маринетт больше не могла это слушать. Она толкнула Натаниэля от себя, отворачиваясь к ближайшему светофору. Маринетт не хотела, чтобы он увидел, как она будет притворяться, что не плачет, потому что все внутри было перемешано, пропущено сквозь мясорубку – невыносимо. Человек, которого она считала хоть кем-то в своей жизни, который и был в ней кем-то при помощи одного дня, перед которым была виновата – был счастлив в тот день, когда она рыдала и не хотела жить, тонущая в цинковом гробу, в который насмешливые слова Адриана вбили последний гвоздь. Это оказалось больнее, чем могло быть. — Напиши мне когда-нибудь, ладно? В голосе, пропитанном порывом к открытию минуту назад, просочилась вина и медленное осознание. Натаниэль смотрел ей в спину – Маринетт чувствовала это даже сквозь всю одежду, что на ней была. Она впилась рукой в свою набедренную сумку, потому что он продолжал улыбаться. Маринетт представила его поцелуй и захотела вытереть губы рукавом.

***

Сны Маринетт любят отвечать на ее реальность издевательской усмешкой, однако вместо, чтобы подкинуть извращенный сон с акумами и Натаниэлем с выпавшими пустыми глазницами – протягивают теплую руку. Они обволакивают воспоминаниями. Маринетт снится день, когда их с Котом противником стал Злой Купидон, пускавший в людские сердца ядовитые стрелы. Даже тогда, перед лицом (вечной) опасности, Париж казался ей солнечным, залитым полупрозрачным светом, ярким и безмятежным. Догоняя Нуара в попытке поцеловать, Маринетт не могла сдержать улыбки от мысли, что Кот – Кот, который всегда гонялся за ней, убегает...? Его губы были приятными и мягкими, только немного холодными. Маринетт почему-то не казалось противным его целовать – в этом была необходимость, но это была не самая ужасная вещь, которую она могла быть вынуждена сделать. Несмотря на то, что Ледибаг никогда не стала бы делать этого просто так – она ни разу не поймала себя на мысли, что это было ужасно, как сегодня. Все казалось слишком простым – повторяя во сне прожитые, пережитые когда-то эмоции, сладкое чувство победы и какой-то приятной недосказанности, Маринетт чувствовала себя до одури, до боли в легких, счастливой. Кот, кот... Маринетт тоскливо подумала, что лучшим утешением было бы – увидеть его смеющиеся глаза. Туманом залитый образ зацвел в ее голове, пробиваясь через пелену лет, как ломает асфальт пробивающийся росток травы. Маринетт хотелось просто никогда не просыпаться.

***

Звук сирен разбудил в три часа, заставив Маринетт подскочить на кровати и непроизвольно простонать от резкого пробуждения. Темная комната казалась ей светлой, как днем, в лучах самого яркого солнца, а со шкафа, ей показалась широкая кошачья улыбка – однако, моргнув, она поняла, что ничего этого нет. Сирены за окном выли. От хороших снов – горькое послевкусие, подумала Маринетт. Она провела рукой по волосам, ощущая нестерпимую боль в голове. Ей продолжал чудиться смех Кота где-то рядом. — Маринетт... – обратилась Тикки, сидевшая на краю кровати. Она, похоже, не спала вовсе – лицо выражало глубокую сосредоточенность. Тень озабоченности пролегла на ее лице и в смутно различимых в темноте больших глазах. – Ты не могла бы посмотреть, с чем связан переполох на улице? Маринетт, хоть и проснулась не до конца и испытывала болезненное желание снова упасть в постель, крепко закрыть глаза и уснуть без снов, без вопросов и лишних жестов повиновалась. Она спустилась с кровати и подошла к окну, наклонившись вперед. Облокотившись на стол, немного прищурившись спросонья, она оглянула улицу, но было поздно – полицейские машины сверкали огнями совсем-совсем далеко. Фокусируясь, чтобы разглядеть машины, Маринетт невольно отогнала от себя тяжелый осадок сна. Её мозг медленно, как старая машина, разогревался, и спустя минуту рассматривания пустой улицы, навалилась тревога. Пальцы, которыми Маринетт вцепилась в стол, побелели и отдали болью в суставы, заставляя отряхнуться от навалившихся логических цепочек. Она отпрянула от стола и резко отступила сразу на несколько шагов стола. Перед глазами всплыло не вовремя воспоминание о последнем разговоре с Натаниэлем, до сих отдававшее комком в горле. Маринетт застыла посреди комнаты со смешавшимися мыслями об акумах и ее когда-то друге. О чем больше беспокоиться: о своих социальных проблемах или благополучии Парижа? — Маринетт... Кажется, ответ слишком очевиден. Маринетт с несвойственной ей в последнее время жестокостью приказала себе прогнать все мысли и ненужный страх перед тем, что ее может ждать; она закрыла на замок свои стыд и неловкость, раздражение и вину, закрыла на них глаза. Надо проверить, что снаружи. «Забыть внешнее и сосредоточиться на важном», – приказала себе Маринетт, закрывая глаза. На часах было четыре часа, родители не должны были заметить отлучки. – «Я Ледибаг, я должна быть сильной, я должна...» — Думаю, нам стоит посмотреть, что там происходит. На Маринетт была только легкая пижама, ее волосы были растрепанными, а ноги босыми, в то время как в Париже цвела буйным цветом холодная колючая осень. Но эта мысль беспокоила Маринетт в последнюю очередь, а сон – теплый и веселый, лишь напомнил лишний раз – у нее нет напарника, который в случае чего прибыл бы раньше. Не слушая начавшую говорить что-то Тикки, забывая с внезапно накатившим от страха за Натаниэля отчаянием, Маринетт произнесла заветное слово. Вспышка света окутала ее, и ощущение прохладной ткани костюма на коже вынудило задержать дыхание. Она чувствовала эту опасную близость накативших эмоций, эти страшные воспоминания, обнимавшие ее в любую пугающую минуту, вспомнила глаза Натаниэля, полные до краев разочарования и готовой выплеснуться в разрушениях боли, вообразила помятые, как карточные домики, здания. Этот страх был рядом, и он с готовностью обнимал, готовый согнуть и разломить на половинки ее плечи. Маринетт ощутила готовую разлиться истерику и прижала ладонями к лицу маску Ледибаг, будто та могла ее спасти. А, может, и вправду могла?