we could be

Огни полицейских машин красно-синими тенями заливали стены парижских домов. Жители в большинстве своем видимо спали – но, если присмотреться, в окнах можно было различить скругленные овалы обезличенных лиц, сокрытых темнотой и лишённых индивидуальности. Они жадно, почти прилипая носом, льнули к стеклам и наблюдая, прижимали к подоконникам взмокшие ладони. Маринетт не знала, откуда у нее в голове эти подробности – однако с охотой заполняла ими все свободное пространство для размышлений, изучая замутненным взглядом акуму, замершую в конце улицы на свету фар. Яркий, броский костюм ярко-оранжевого (или черт его знает, фары и неверный ночной свет сильно искажали восприятие) цвета с вкраплениями чего-то, похожего на куски торта, щедро политого кремом. Лицо, судя по очертаниям фигуры, девушки было смуглым, разукрашенным ярким, совсем не идущим ей, макияжем. Ледибаг прищурилась: с ее расстояния было плохо видно и невозможно что-то разглядеть человеку, но зрение, которое, кажется, обострилось и прорвалось сквозь мрак, продолжало работать, снабжая новыми подробностями. Ледибаг различала треугольники пиццы с кругляшками колбасы и расплывшимся сыром по краям; ярко-алую клубнику, выглядывавшую вместо носа; крупные, сиренево-синеватые тени, расцветшие от век до прямых густых бровей, черных, как смоль и нелепо сочетавшихся с белыми, неряшливо топорщившими волосами. Нынешняя злодейка громко орала на всю улицу, что превратит весь мир в огромный торт и называла себя Госпожа Клубничка. Маринетт, которая шла полквартала, успокаивая себя и готовясь с гордостью принять свою смерть, немного поседела. По виску потекла капля пота. «Он… серьезно? Бражник, я сотру тебя в порошок» – разъярённо и почти обессилено подумала накручивавшая себя Ледибаг. Ей, на удивление, полегчало, и даже от сердца отлегла готовность умирать. Маринетт нервически рассмеялась. — Она хочет убить меня пулями из сосисок! — Она превратила его в кусок колбасы! «Боже мой…» – весьма неуместно закружилась голова на крыше. Черепица под ногами внезапно стала мягкой, как масло, и легко понесла куда-то вниз. Вскрикнув, Ледибаг полетела вниз, едва успев раскрутить в руке йо-йо и зацепиться им о какое-то здание, чтобы не превратиться в лепешку при столкновении с асфальтом. Она легко приземлилась на землю перед изумленными полицейскими и каким-то беднягой, действительно превращенным в симпатичный кусок подкопченной колбасы. Ледибаг поднялась на ноги, притягивая к себе йо-йо. Оно повисло возле ее ног, вытянувшись на тонкой черной нити почти до земли. Сердце все же предательски заколотилось в груди, а волнение затопило холодной волной. Тысячи (а на самом деле – не больше десяти) голосов за спиной изумленно ахнули и заговорили, сливаясь в нестройном хоре: — Это же Ледибаг! – испуганно зазвучало за спиной. Ледибаг немного поежилась и развернулась, вглядываясь в испуганные лица полицейских. Красные огни слепили глаза. — Господа! – произнесла героиня, изумившись прозвучавшему в ее голосе чисто нуаровскому нахальству. – Я не хочу, чтобы вам навредили. Не могли бы вы удалиться, пока разберусь с неполадками на нашем ужине? Госпожа Клубничка чем-то недовольна, и я хочу исправить это недоразумение! — Будь осторожна, Ледибаг! – крикнул какой-то голос из толпы. Маринетт всмотрелась, различив говорившего – его лицо показалось смутно знакомым. Она тепло улыбнулась. Теперь она была уверена наверняка, что в этом городе точно есть люди, которые ее поддерживают. Ледибаг сжала в руке йо-йо и счастливо, спокойно улыбнулась. — Ты не смеешь со мной так разговаривать! – завопил возмущенный голос. Ледибаг обернулась, краем уха прислушиваясь, к тому, как полицейские залезают в свои машины. – Я Госпожа Клубничка, и покажу тебе, что значит – не уважать мои блюда! — Где-то я это уже слышала, – иронично осадила ее Ледибаг, заглушая собственный страх. В груди снова закололо – но уже каким-то другим, новым чувством, забытым и согревавшим сердце теплом и надеждой. Улыбка Кота всплыла перед глазами и осветила еще ярче ночную темноту. Маринетт выкинула из головы терзавшие ее обиды и беды. В крови забурлил забытый азарт перед битвой – в него она вцепилась, разгрызая зубами до нутра. Нить йо-йо в ее руке накалилась, натянулась, вспыхнув белым цветом, и превратилась в посох. Ледибаг кинулась в бой без оглядки – потому что уже знала, что сможет победить.

***

«…Таинственная защитница города, Ледибаг, снова объявилась на радарах. Сегодня ночью, совсем недалеко от…» — Маринетт, смотри! – пораженно воскликнула Сабин, колдовавшая над плитой. Лопаточка, которой она помешивала омлет, выпала у нее из рук. – Это же совсем недалеко от нашего дома. Я ведь слышала какой-то шум ночью, но никак не думала, что это может быть нападение. Какой кошмар! Маринетт, вяло помешивавшая йогурт с гранолой, подняла глаза и посмотрела в мелькающий экран. Телевизор, который частенько был включен в доме Дюпэн-Чен по утрам, показывал выпуск новостей. Мать восторженно наблюдала за смазанными кадрами, снятыми из окон домов, выходивших на ту самую улицу. Ледибаг там мелькала, но видно ее было ужасно плохо – размытое до двух-трех квадратиков красное пятно, в бешеном ритме метавшееся по улице. — Да-да, – запоздало кивнула Маринетт, притворяясь сонной. Она зевнула – хотя сна было ни в одном глазу, да и какой сон – Ледибаг закончила битву не больше, чем полчаса назад. – Удивительно. Я ничего не слышала. Томас, читавший газету, добродушно засмеялся над ее заспанным лицом. Наверное, он решил, что Маринетт со сна вообще не понимает, о чем они говорят, и легонько потрепал ее по голове, наклонившись через стол. Маринетт потерла щеку и сдержалась, чтобы не поморщиться от прикосновения отца. Затылок нещадно пульсировал и болел, а еще ее, кажется, тошнило. И как она будет объяснять сотрясение мозга в больнице? Придется упасть с лестницы, если не полегчает. А пока родители Маринетт оживленно обсуждали возвращение Ледибаг, она тихонько стащила со стола и засунула сидящей в кармане пижамных штанов Тикки печенье с кусочками шоколада.

***

Дальше нападения посыпались градом. В личной жизни все начинало медленно менялось: хорошие оценки тихонько спускались все дальше и дальше по алфавиту, учителя ругали за пропуски и опоздания, чего не было уже давно. Алья смеялась и говорила, что узнает старую добрую Маринетт, родители в свою очередь лишь рассеянно бранились – мать лениво ругалась, изредка взмахивая руками, отец смотрел хмурым взглядом и только периодически поддакивал. Но Маринетт было уже семнадцать лет, и ругать взрослую, почти совершеннолетнюю девушку казалось Сабин бесполезным делом – к тому же, услышав, что дочь снова подружилась с Альей и теперь больше времени проводит с новыми друзьями (что было не совсем, конечно, верно), она обрадовалась и вообще перестала задавать какие-либо вопросы. Маринетт была слишком замкнута последние годы и редко с кем-то общалась, да и вообще не выходила из дома куда-то, кроме как на учебу. Как бы Сабин не нравился тихий, обходительный и очень вежливый Натаниэль, ей было понятно, что он нисколько не способствует социализации дочери, а лишь усугубляет ее нелюдимость. Узнав, что Маринетт часто проводит время с «друзьями», Сабин вздохнула спокойно. Часть груза ответственности и вины матери, не способной помочь своему ребенку, пережившему психологическую травму, спала с ее плеч. Маринетт достаточно долгое время была закрытой от нее и редко подпускала к себе, чтобы она привыкла лишь догадываться об ее истинных эмоциях и распознавать боль, разочарования и нервные срывы чисто интуитивно. Если повезет. Поэтому, когда Маринетт стала позже приходить домой, больше говорить о друзьях и все меньше натянуто улыбаться и корчить из себя благополучного подростка – Сабин, вопреки ожиданиям дочери, подглядывавшей почти недоуменно на спокойный вид матери, радостно встречавшей ее дома, предпочла промолчать, искренне надеясь, что поступает правильно, позволяя Маринетт эту самостоятельность. Она ведь девочка умная, воспитанная, разумная. Не станет втягивать себя в неприятности, предпочла подумать Сабин. Подумать – а, может, и обмануться на самом деле.

***

Маринетт никогда не замечала в годы, когда впервые была Ледибаг, что деятельность стоила ей стольких синяков и ссадин. Синяки лиловыми тенями расцветали на ее руках, плечах и спине, разливаясь желтоватым неоднородным ореолом, обезображивающим кожу. Они болели, стоило лишь легко прикоснуться – сидеть в классе, вжавшись в спинку жесткого стула, теперь было невозможно. Невероятно хотелось спать – Маринетт била ладонями по раскрасневшимся щекам, пытаясь привести себя в чувство. Надо отметить, не помогало. Она снова была Ледибаг. Маринетт вновь и вновь сражалась с людьми, чьих имен не помнила на следующее утро и чьих бед не знала. Она не помнила – как сражалась, как выбивала из рук предметы, которые необходимо уничтожить, как по городу разливалось бело-красное облако света, приносившее исцеление и залечивавшее раны искалеченных, изуродованных битвой улиц и приспешников злодеев. Маринетт не запоминала это – только сладкое чувство победы, только в крови кипящую силу и смелость, рвущую тела оковы, как бумагу, тонкую, мягкую, мокрую, насквозь. Маринетт запоминала себя, спрятанную под маской. Она вспоминала, как будучи еще моложе, бросалась сражаться, обо всем забыв, оставляя позади мучившие чувства по Адриану и эту глупую, неуёмную перед ним неловкость, душа невероятное неудовлетворение собой, своими поступками, искавшее выхода. Сейчас забытые ощущения возвращались. И Маринетт, чувствуя их опасную, горячую близость, бросилась в объятия, доверчиво глаза закрыв и наивно вытянув руку вперед в надежде, что не обожжется в этот раз.

***

А Тикки было хорошо. Тикки было пять (больше) тысяч лет – это достаточный срок, чтобы научиться не обращать внимание и считать все, что происходит сейчас иль произойдет – незначительным. Квами остается только извлекать пользу из своего положения и считать, что все временно. Вторично, пройдено уже – истории повторяются из раза в раз. Меняются лишь декорации. Тикки прекрасно это знала – однако каждую свою Ледибаг, каждую девочку иль мальчишку изредка, что попадали к ней под опеку, любила, как последнюю. Тикки помнила имена всех. Помнила и тех, кого они любили и за кого отдавали жизни – в лицо, до трещинок на нижней губе и линий скул. Иногда Тикки думала, что слишком много помнила. Однако это не мешало ей закрывать глаза и жадно расспрашивать Маринетт – как это? Ну, как он, новый злодей? Тяжело было? Быстро ли расправилась? Угадывать – были ли жертвы, по лицу читать страх и сомнения. Тикки не нужно говорить с Маринетт, чтобы знать ответ – однако каждый раз она расспрашивала, общалась с ней, отвечая на сомнения и испуг успокаивающей улыбкой. Маринетт необходимо было с кем-то говорить, рассказывать кому все – Тикки не привыкать быть личным дневником. Тикки абсолютно искренне заливисто смеется, когда Маринетт, пусть даже и неловко, пытается шутить над своими противниками, начинает улыбаться, рассказывать, а не красить лицо мертвецким белым. Глаза перестают бегать по комнате, скрывая дрожащие в них слезы; Маринетт смотрит прямо в глаза. Маринетт улыбается и перестает падать на пол, едва приходит домой, закрываясь на три замка и смотря пустыми глазами в стены. Тикки ее понимает – и ничего не говорит о Бражнике, ничего не говорит о необходимости искать. Ей наплевать, сколько людей еще должны погибнуть. Пусть Маринетт улыбается хотя бы сейчас. Тикки слишком хорошо знает ее имя.

***

— Ты молодец, Маринетт. Жаль, что я не видела этого! Эх, хотела бы я хоть раз увидеть, как ты сражаешься, – говорит Тикки, наклеивая пластырь на шею Маринетт, пишущей что-то в своей тетради. Она зашипела сквозь сжатые губы, однако тихо, едва слышно. Маринетт благодарно улыбнулась, откладывая ручку на недописанном слове: — Спасибо. – легонько потрогала пластырь, пройдя пальцами по его верхнему контуру. – Я сама не могу дотянуться до всех ран. Ты меня очень выручаешь! Маринетт погладила Тикки по голове указательным пальцем. Квами застенчиво опустила глаза, издав довольный звук, похожий на мурлыканье. Маринетт засмеялась. — Эх, Тикки, ты такая добрая, понимающая и милая! Неужели ты вправду такая сильная и опасная, что можешь защитить меня от всех этих злодеев? – в словах мелькнула задумчивость. Это был риторический вопрос, и Маринетт не ждала на него ответа – но Тикки перестала мурлыкать. На квами опустилась тяжелая завеса грусти – и исчезла так же быстро, как появилась. Тикки негромко, но четко, даже жестко ответила, улыбнувшись странно своим мыслям: — Доспехи – ничто без рыцаря.

***

Маринетт вышла на балкон и быстро оперлась на перила руками, отлетая от двери. — Маринетт, возвращайся поскорее! – звонкий голос Альи разбился возле уха, перемешанный громкой музыкой, доносившейся из комнаты. Дверь со стеклянным окном хлопнула, приглушая шум и гомон – но не заразительный смех Сезер, танцевавшей с Нино. Судя по всему, она получала невероятное удовольствие. Впрочем, Маринетт в тот момент уже было не до того, насколько та счастливо улыбается. Больше она размышляла о том, что стакан с той дрянью, который предложила та милая улыбчивая девочка, игравшая роль официантки на этом празднике жизни, пить все же не стоило. Маринетт скрючилась на перилах, упираясь с силой в них животом. Жутко хотелось вывернуть желудок наизнанку. Маринетт могла только и мечтать, как сладостно было бы сейчас засунуть два пальца в рот – но внизу бродили прохожие, и она только со стоном закрыла лицо руками. Перепутать – «уборная» со словом «балкон», надо же! Давненько с Дюпэн-Чэн не случалось подобных казусов. Что ж, придётся терпеть. Маринетт вся сжалась, пытаясь дышать поглубже и прийти в себя, вжимаясь пальцами в витые прутья перил. Зачем она вообще пришла сюда? Будь проклята эта светская львица Сезер, полмесяца бредившая этой вечеринкой! Ведь Маринетт знала, знала, что ей тут не понравится, не зря так долго не поддавалась. Почему она позволила себе купиться на эти улыбки, на эти заманчивые слова, легкомысленное «будет весело»? «Тебе понравится» «Маринетт, ну, что ты? Мы с тобой отлично проведём время» К черту. Напитки у них отвратительные, народу – разного самого, всякого пестрого – много настолько, что рябит в глазах. Вокруг душно, а в помещении пахнет миксом из разных, дорогих и не очень, духов, дезодорантов, но больше – человеческим потом. Маринетт так не может – начинает медленно, но неотвратимо задыхаться, да и тошнит ее вполне возможно, что и не от напитка. Маринетт замерла, вспоминая эти невольные соприкосновения с другими, неприятные, чужие. Маринетт, которая когда-то не могла выйти на улицу и видеть людские лица – танцует, танцевать не умея, в душной, мятой толпе? Разве это она? «У меня есть секрет, о котором не знает никто» Маринетт ведь гордилась своей второй личностью. Это грело самолюбие и укрепляло уверенность – но теперь хотелось быть, как все. Как Алья, как Нино, чей смех долетал до нее, раздражающе щекоча нервы, давя на больное место с неосознанным ожесточением. Как каждый из тех ребят, что танцуют, в силах ни о чем не думать, пока она, Маринетт, от накатывающего отчаяния не может успокоить дрожь в губах и сдержать злые слезы. Пока она пытается успокоиться, смотря на маленькие машины на узких далеких дорогах, считая красные их крыши, ползущие по земле, как маленькие божьи коровки. Ее секрет стал тюрьмой. — Не нравится представление? – раздался за спиной знакомый голос, со скукой интересуясь. Маринетт насчитала двадцать третью машину и не ответила, вздрогнув от неожиданности и слишком четкого, до боли в ушах, звучания, столь ясного в слившейся единым стоном толпе. Пальцы по-прежнему сжимали витые прутья. Адриан неспешно захлопнул дверь балкона и быстро прошел вперед, ловко обходя находившийся на балконе хлам: шины, винты, гайки, разбросанные по полу в дырявых старых пакетах, ступая почти изящно носками своих грязных белых кед. Подобно Маринетт, он облокотился на перила балкона, вытаскивая заложенную за ухо сигарету и доставая зажигалку. — Не против? – дипломатично спросил он, не дожидаясь, впрочем, ответа: Маринетт отстранённо кивнула ровно в ту секунду, когда на зажигалке вспыхнуло маленькое колючее рыжее пламя. Адриан затянулся, выдыхая густой дым, пролетевший в прямой близости от рук Маринетт. Она проследила за прозрачным сероватым облаком, мгновенно растворяющимся в воздухе, вытягиваясь длинной лентой, пытаясь сглотнуть ком в горле и успокоиться, забыть накатившую слабость. «Похоже», – подумала Маринетт, – «у Адриана талант приходить в ту минуту, когда я пытаюсь не разреветься» Появление Агреста вызывало резкое неудобство, смешанное с небольшой долей равнодушия. Рядом с ним было неуютно и странно, а уйти у Маринетт из раза в раз почему-то не получалось, хотя и хотелось. Она рассеянно рассматривала плывущие кольца дыма, украдкой развернувши голову, смотрела на тлевший огонек на конце сигареты. Адриан выглядел удивительно меланхолично и умиротворенно, подобно Маринетт рассматривая скользящие внизу машинки, если судить по направлению взгляда. Она глупо подумала: может, он тоже считает ползущих по грязным лентам дорог божьих коровок? Маринетт снова посмотрела вперед. — Тебе не нравится тут? – повторил вопрос Адриан, смотря вдаль. Маринетт потупила глаза, не зная, как ответить, и хотелось ли ей отвечать. — Не очень. Слишком громко и шумно. – ответила коротко и резко. — Есть такое. – согласился Адриан – однако Маринетт этому не удивилась. Больше поразил тот насмешливый взгляд, с которым он спросил: — Это и является главной прелестью. Что может быть лучше, чем отключить мозги, напиться в хлам и почувствовать себя королем мира, трогая прыщавую одноклассницу за задницу? – Агрест рассыпчато засмеялся, невесело и пугающе натянуто. – Тут нет умных и интересных людей. Скучная горстка однотипных дегенератов, которые считают себя лучше всех. Интонация Адриана была механично резкой и бестактной. В ней скользило неприкрытое самодовольствие, и Маринетт не понравилась небрежность, с которой Адриан рассуждал об окружающих и сгребал их под одну гребенку. В конце концов, там есть его друзья, есть веселый и интересный, как собеседник, взрослый среди сверстников Нино, есть веселая и заводная Алья… Маринетт не нравился такой подход – массовый. Не нравилось то, как смотрел на нее Адриан – как будто все знал. Нашелся Король мира, надо же. Такое мышление мгновенно зажигало в Маринетт раздражение, и даже ее нежелание и неумение говорить с Агрестом было пересилено вспышкой гнева, вызванной теми словами – казалось, она ненавидела его ровно настолько, насколько он когда-то ей нравился. В голове все мгновенно вскипело, что она вымолвила с презрением, не успев подумать: — Совсем, как ты? — Да, как я. Люди – идиоты с кучей приземлённых, мерзких проблем, которые они стремятся навязать окружающим и показать себя лучше. В жизни надо попробовать все, с гордостью говорят – и идут будут бухать в клубе. – расслабленно сказал Адриан: ни одна черта лица не дрогнула, и он закурил вторую сигарету, вынутую на этот раз из кармана. – Они тонут в этих проблемах, как мухи в варенье вязнут, и задыхаются. Закомплексованные мудаки, которые свято верят, что проблемы может решить что-то за них, пока они будут прожигать жизнь и самолично топить себя, заливая в рот дерьмо и веря, все непременно веря, – со смаком процедил Агрест, – что если ждать чуда, весь мир узнает о твоих чувствах. — Совсем, как я. Маринетт хотела сказать что-то; Маринетт хотела наорать на него, сказать, что ничего он не понимает, наглый, самонадеянный идиот с завышенным чувством собственного достоинства. Однако он говорил, спокойно, с обреченной уверенностью, разрывая стоящий перед Маринетт образ мальчика, протягивающего ей зонт под дождем – вежливый, понимающий и милый Адриан сменялся другим – сломанным и разочарованным. В нем говорила убежденность – но Маринетт упорно видела какую-то пугающую подоплеку, которая взрастила ее. Возможно, она пожалела его – но почему-то гнев сменился опустошенностью и непониманием. Больше не хотелось злиться и кричать. Слова кончились. — Я не думаю, что ты прав. – сказала Маринетт, посмотрев на него. – Есть прекрасные люди, добрые, смелые. Действующие и спасающие. Не все полны низких потребностей, как ты говоришь. В Адриане блеснул интерес. Он немного подвинулся к Маринетт, спрашивая: — Ты так считаешь? — Я считаю, что в мире есть много людей лучше и честнее меня. – сказала Маринетт, криво улыбнувшись. Она видела, что Адриан смотрел на нее, размышляя о чем-то, делая какой-то вывод. Агрест выглядел удивительно сосредоточенным, хмурым, и она ожидала, что начнет говорить, обличая, доказывая свои взгляды и понимания. Однако он только легко улыбнулся, затушив сигарету об один из завитков перил. Маринетт снова посмотрела на улицу, продолжая считать красные машины. Легкий ветер потрепал щеки, обдавая прохладой. Разговор засел у нее в голове, вызывая непроизвольное волнение – Маринетт совсем отвыкла говорить о чем-то значимом. Говорить хорошее, защищая кого-то – и совсем забыла, что это так важно. — Ты пошла сюда ради Альи. – внезапно сказал Агрест. – Я знал, что тебе не хотелось сюда приходить. Прости ей, она временами бывает слишком навязчива. В следующий раз откажись жёстче. Маринетт слегка покраснела от того, что он так легко это понял – будто ее чувства были скрыты большим, длинным паролем, а он легко взломал его с первой попытки, и ничего не стала говорить. — Если хочешь действительно пообщаться с Альей – мы завтра едем в музей с ней и Нино. Это будет куда приятней, чем сегодняшняя вечеринка в курятнике. Поедешь с нами? Маринетт не поняла, как сказала «да». Глупое легкомысленное сердце быстрей застучало в груди. В тот момент она не думала о возможных нападениях, акумах, прочем и прочем. А мысли тугим узлом свились вокург Адриана - потому что человек, с таким равнодушием и ненавистью смотревший на мир, не мог улыбнуться так открыто и ободряюще нежно. Что-то не давало покоя. Маринетт увидела в нем нечто знакомое и не могла понять, что же. Она сбилась на сорок второй машине. — Но там же твои друзья. Они тоже... — Во-первых, – Адриан пресёк начало фразы, хмурясь, – друзей у меня нет.