we could be

— Но там же твои друзья. Они тоже... — Во-первых, – Адриан пресёк начало фразы, хмурясь, – друзей у меня нет. Во-вторых… — Это неправда.

***

Маринетт понятия не имела, что нужно сделать, чтобы заставить ее спорить. Когда-то, может быть, это было просто – упрекнув или отнестись с пренебрежением, сказать что-то резкое или затрагивающее ее саму или друзей, дорогого Адриана, упаси Боже – и она вспыхивала, как пороховая бочка. Длинный язык становился непослушным и сам себе молол плохо связную ерунду, справленную щедро личными предпочтениями, на которую противник зачастую не знал, как реагировать; даже сама Маринетт не знала порой, о чем говорила, даже если до того успела четко сформулировать свою речь. Выходило сумбурно и странно, а четкие и выразительные слова превращались на деле в неверные толкования. Маска кроткости осыпалась с лица сизой пылью, позволяя Маринетт быть собой и расплескивать слова – пустые и неструктурированные порой, но все живые и тронутые. Чтобы заставить говорить, не нужно было долгого, мучительного втравливания – стоило лишь коснуться того, что ее волновало. Сейчас она была старше, и редко, что касалось, могло вырвать хоть слово против – только холодный осуждающий взор, подернутый равнодушной дымкой. Дело было в том, что она, вроде, стала более взрослой и рассудительной, умела куда лучше держать свои чувства под замком – или же в том, что все меньше вещей могли ее тронуть. Или уже не могли вообще – и кто знает, хорошо это было, или плохо. Маринетт отвыкла доказывать свою точку зрения и говорить правду, подавленную глубоко в себе. Может, и неподавленную – только тогда дело было в том, что правды этой давно у нее не было. Переживая заново в своих мыслях разговор с Адрианом, она понять не могла, почему вопросы, темы, о которых они говорили, так живо находили в ней отклик и сами собой развязывали язык. Когда ее стало волновать, кого чужой, абсолютно незнакомый, честно если говорить, человек, может назвать другом, а кого – нет? И кого вообще можно считать другом? Маринетт не понимала, почему, однако ее затрагивало – тяжело, сильно и больно, горячо перехватывало дыхание, а все остальные мысли из головы выкидывало и вытесняло. Ей хотелось спорить и сопротивляться – значит, это было и ее вопросами тоже?

***

— У тебя есть друзья, Адриан. Маринетт вскинулась на него почти оскорблённо. Пальцы сами крепче впились в перила, скользя чуть из-за мокрых ладоней. Она не знала, почему ее так задело и остро коснулось это «во-первых». Было и «во-вторых»; однако Маринетт почему-то совсем не хотелось слушать. Кто, кто вообще мог о таком заявлять? Явно Адриан, который уж точно не одинок, который окружен толпой и может выбрать любого, если только пожелает... Маринетт хотела много чего сказать: о том, что всегда есть люди, которые о нас волнуются и готовы слушать (про себя подумала, что даже у нее есть Тикки, которой все можно рассказать), и что никто никогда не бывает одинок, и что отрицание этого – лишь знак глубокой душевной пустоты. Но Адриан своим присутствием и скучающим ожиданием ее слов сбивал с толку и заставлял перекручивать все, что она пыталась сказать. Судя по похолодевшему и чуть насмешливому взгляду, ход ее мыслей Агрест угадывал, хотя бы приблизтельно. Уголки его рта немного дрогнули в язвительной полуулыбке, но с тем отобразили к словам Маринетт легкую снисходительность. Агрест выжидающе, больше подталкивающее спросил, не высказывая вместе с тем ничего своего – лишь заполняя пустоту: — Ты так думаешь? – голос у него был абсолютно непроницаемый, – ни раздражения, ни протеста, ни насмешки, – не поймешь, скука или интерес. Маринетт запнулась о баррикады собственных размышлений и застряла в них – все, что казалось ей логичным, внезапно перепуталось, обратилось нелогичным, громоздким и пафосно нелепым. — Конечно. У тебя есть Нино, Алья, Марко, Дин… Хлоя, – пауза в несколько секунд под ощутимым ожиданием Адриана показалась слишком длинной, хоть он, кажется, был терпелив и абсолютно никуда ее не торопил. Маринетт заговорила совсем не о том, что хотела сказать – однако не менее искреннее и веря в то, что говорила, – в конце концов… На секунду захотелось сказать «я» – но оно вязко застыло на языке, став непослушным и почти диким. Она представила смешок Адриана в конце, какую-нибудь очередную издевку над ее словами – и хоть была к этому готова, но произнести не смогла. Представленная картина – ироничный оскал, уже успевший стать знакомым – пронзительно живо пронеслась перед глазами, запихивая слова обратно в горло и заставляя застрять комом. Маринетт не закончила фразу и чуть сжала губы, стараясь скрыть, что несказанное болезненно кольнуло ее душу и обдало холодом. В самом деле – кто она ему? Все лишь девушка из его компании – да и то условно и очень некрепко. Никто. К счастью, Адриан не стал долго дожидаться окончания ее слов. Как ни в чем не бывало, продолжил, как будто и не переставал говорить. — Позволь спросить. – небольшая пауза. – Кого ты тогда вообще называешь другом? — Я... – повторила Маринетт почти беспомощно. Ей казалось, что Адриан начнёт просто оспаривать, и не готовилась думать – но ошиблась. Адриан смотрел с интересом и лёгким лукавством, что так и навевал мысли о каком-то подвохе. Маринетт постаралась пропустить этот взгляд сквозь себя, не обратить внимания – и начала говорить, сформулировав с трудом рассеянные мысли. – Неважно. Для меня друг – это так человек, которому можно доверять, с которым помогаешь друг другу. Адриан усмехнулся. Его рука, засунутая в карман джинс, пошарила в поисках чего-то – сигареты, не иначе, – но замерла, не вытащив ничего. Агрест взглянул в очередной раз лениво и насмешливо – будто он ожидал этого ответа. Маринетт покоробило. — Доверие основывается на правде. А люди лгут, не переставая. Я никому тут не могу верить до конца, поэтому предпочту горькой правде сладкую ложь. – говорил он легко, но с лёгким торжеством – наверное, над человеческими потребностями. Адриан обратился с вопросом, не скрывая любопытства, какого-то извращенного и колючего. – И если ты скажешь мне, что в твоем шкафу не гремят кости, то солжешь. На секунду его лицо исказилось – совсем как в день, когда Маринетт отправлялась на сражение с Хель и поймала тот взгляд перед уходом из лицея. Глаза Адриана действительно пугали – страшной, запрятанной в них проницательностью и безумной жаждой чего-то непонятого. Он как будто был готов вцепиться пальцами ей в глотку, вырвать из неё то, что ему необходимо – и Маринетт, замерев, как испуганная жертва перед лицом хищника, не понимала, что ей нужно делать – так тяжело парализовало ее мысли, как залили цементом их. Паника начала, как бывало, рефлекторно душить, вынуждала отвести глаза, требуя бежать отсюда, закрыв руками лицо. Маринетт не понимала, почему так боится – потому что это безумие в глазах Адриана мерцало, переливалось, превратившись вновь во что-то разумное и спокойное. И это пугало, наверное, ещё больше. Маринетт перевела дыхание, стараясь придти в себя, и заговорила немного не своим голосом: — Ты требуешь слишком многого. У каждого человека есть то, что он предпочитает скрывать. «Маньяк» Адриан ещё немного посмотрел на неё, а затем отвёл глаза. Маринетт выдохнула. — Каждый человек – это маска. И, увы, по жизни мы можем любить лишь образы, потому что кроме них ничего нет. Маринетт отвернулась, желая не показывать, что эти слова врезались в неё с тяжестью удара. — Всё зависит от того, какую ты выберешь сторону. – пробормотала она не слишком внятно, имея в виду маску. Адриан почему-то вздрогнул.

***

О чем они дальше говорили, Маринетт помнила, непонятно почему, слабо. Может, потому, что это было уже не так волнующе и глобально, или из-за того, что после пережитого приступа волнения во время слов Адриана у нее на весь остаток вечера слегка помутились мозги. Маринетт, придя в себя и раздумав, все-таки решила, что, скорей всего, Адриан не намекал на то, о чем она подумала, однако странный осадок осел на дне души, как тяжелый металл. Она заставляла себя не думать об этом, прекратить лишний раз перекручивать произошедшее в голове – усиленно понимая, что у нее не получается. Никак. Совсем. Маринетт пыталась поразмышлять о том, как они с Альей завтра поедут в музей, как прошла вечеринка, которой, к слову, после выхода она почти не застала: основная масса народа поредела и разбрелась по домам, оставляя узкие группки людей, раскиданные по углам квартиры – они лениво распивали вино, запрятанное в сумках от лишних глаз, и раскуривали сигареты, ведя задушевные беседы. У парочки были косяки, кто-то даже предложил «такой красивой девушке, как вы» Маринетт штуку – она прохладно отказалась. Адриан бросил на нее короткий ободрительный, но не удивленный взгляд. Ему тоже было предложено даже что-то посильнее – он пренебрежительно махнул головой. Мысли Маринетт упорно возвращались к Адриану, словно перекрыв ее мир на нем. И во время очередного такого размышления Маринетт внезапно поняла, почему разговор с Адрианом был таким важным. Потому, что в этой смущенной беспокойной суете, где толпилось море пьяных и бесславных, опустошенных и диких подростков, которым было наплевать на то, что они говорили и думали – она была не одна. Адриан был с ней. Маринетт вспомнила те опаляющие чувства, то слепое поклонение – их нынче не было. Было что-то... другое. Странное, чего она не понимала, что будило в ней неестественный, но такой понятный и близкий интерес, не позволяя погрести себя под испугом и непроизвольным ужасом. Адриан не был таким - хотя, кто знает? О чем он думает сейчас? Она вздохнула, чуть поёжившись на диване. Собрав пальцы в замок на коленях, незаметно старалась быть непринуждённой и прежней. О чем же говорил тот факт, что беседа с грубым, потерянным и спрятавшим себя за маской чёрствости Адрианом внезапно стала ей важней и дороже мысли о завтрашней поездке с Альей в музей? Маринетт не хотела знать. Она позволила лживому и легкому, как пух «хорошо», заполонить ее без остатка – и развалилась на диване, погружённая в болезненную мечтательность, эфемерными образами перекрывшую рассудок. «Похоже, со мной все плохо» Это было глупо и необъяснимо – но вечер она провела, думая лишь об этом. Только под конец в голове блеснула мысль о том, что она, кажется, ни капли не изменилась с момента своих пятнадцати лет. Лишь это смогло ее немного отравляюще отрезвить – но тут, поздней уже ночью, от Альи пришло сообщение. «Мари, представляешь, завтра мы едем в музей! Вот Адриану приспичило я ж завтра отсыпаться собиралась XD» Руки Маринетт, державшие телефон, сами собой задрожали. Не должно было завтра быть никакого музея. Неужели после их разговора Адриан уговорил их туда поехать ради нее? «Что же твориться в его голове?» – подумала она почти со страхом, вызванным непониманием происходящего – и опьяняющей радостью. Губы Маринетт смягчила непроизвольная улыбка.

***

— Как думаешь, Тикки, это подходит? Маринетт уже с час нервно крутилась у зеркала, рассматривая себя, что с ней не случалось довольно давно. Она без устали копалась в шкафу, выискивая подходящую для случая одежду, однако любая ей либо не подходила, либо не нравилась. Маринетт с удивлением обнаружила, что ее гардероб состоит не только из черного и белого – и это, кажется, только больше сбило ее с толку. Она даже обнаружила розовые укороченные брюки с любимым когда-то затасканным пиджаком угольного цвета, но отбросила раздраженно, с содрогнувшимся сердцем – в них когда-то Ледибаг встречала Огонек. На пиджаке был хорошо заметен заштопанный, хоть и очень аккуратно, локоть – тогда Маринетт думала, что сможет носить эту одежду. — Ты во всем выглядишь прекрасно, – в который раз за час повторила уже несколько утомившаяся квами. Тикки придирчиво оглянула подопечную, как бы честно стараясь найти в ней какой-то недостаток – но только могла восхищенно улыбнуться. Желая закончить затянувшиеся приготовления, она добавила, подлетая к насуплено рассматривавшей свое отражение Маринетт. – Оставайся в этом. Тебе очень идет и, уверена, Адриан с Альей тоже оценят. В зеркале щеки Маринетт слегка вспыхнули. Она обернулась к залетевшей за ее плечо Тикки и опровергла слегка смущенно: — Я просто давно нигде не бывала. Не успела закончить фразу. Тикки прервала ее своим тихим смехом, с нежностью посматривая на Маринетт. — Успокойся, Маринетт. Все хорошо. Надеюсь, вы отлично проведете время. Они недолго помолчали. Маринетт разгладила руками замшевую черную юбку, доходившую ей чуть выше колена, рассмотрела придирчиво мягкую персиковую кофту с длинными рукавами, закрывавшими ее синяки. Она поправила тонкий платок бежеватого цвета, с рисунком цифр на полупрозрачной ткани, и спросила – внезапно для них обоих: — Тикки, что будет, если произойдет нападение? – очень тихо. Этот вопрос беспрестанно терзал Маринетт последние полчаса, не давая покоя, хоть и до этого молчал в ее голове, вытесненный другими мыслями – но когда вернулся, с особенным утяжелением навалился на практически ставшие безмятежными светлые размышления. Квами выдержала небольшую паузу, а затем уверенно произнесла: — Я не думаю, что это случится. Бражник обычно выбирает ночное время для своих набегов. Не думай об этом. Ты в первую очередь – это ты, и нужно отдыхать. Не забывай, пожалуйста, об этом, – гипнотизирующе ласково пропела Тикки. И, задумавшись на секунду, добавила: — Хорошенько повеселись, Маринетт.

***

Маринетт веселилась. Все ей казалось прекрасным: музей, старый и начинающий ветшать, но богатый и набитый пестрыми картинами через край; потрепанная машинка Нино и его хриплый смех; оживленная, особенно говорливая сегодня Алья с невыспавшимся, но очень веселым лицом, без устали рассказывавшая об экспонатах, заменяя флегматичного экскурсовода; даже угрюмый и заносчивый Адриан казался сегодня приятнее и милее – казалось, сократившийся заметно размер компании был ему на пользу. Он с добродушным интересом слушал Сезер, иногда с улыбкой ей в чем-то поддакивая, иногда – не соглашаясь и дополняя. Они с искренним задором беседовали об искусстве, заражая вниманием и без того погруженную в атмосферу Маринетт, которой после душных прокуренных домов даже пышущие кондиционером, холодящие до дрожи помещения казались идеалом и цитаделью чистоты, порядка. Маринетт, поначалу робко слушавшая их, не понимая, как себя вести, постепенно начала чувствовать себя, как своей тарелке. Среди десятков разговоров и сотен слухов, что она успела услышать, Дюпэн-Чэн было почти в новинку слушать дискуссии о картинах и художественных стилях, о чем-то большем, чем о других людях, которые не имели для нее никакого значения. Ей была по душе немного другая, более простая и близкая Алья, по-прежнему оживленная и энергичная, с жаром что-то обсуждавшая. Маринетт искренне улыбалась, чувствуя себя, наконец, дома. Адриан был практически похож на старого себя, и его привычная вежливость в окружении Нино и Альи выглядела куда более естественной и подходящей, не походя больше на королевскую снисходительность, ледяным блеском отпугивавших не близких к нему людей. В манерах, не чуждых, наконец, ситуации, смягчившихся суждениях и словах, снова виделось Маринетт то, за что она когда-то была в него так искренне влюблена: благородство во взгляде, красивые, завораживавшие когда-то ее небрежные и элегантные жесты. Но особенно – улыбка. Когда Адриан забывался (будто переставал держать что-то внутри себя под контролем), он действительно расцветал. Безжизненные глаза вновь вспыхивали огнем действия, а черты лица оживлялись, становясь такими притягательными, что Маринетт становилось наплевать на ту картину, о которой они говорили. Ее взгляд в такие моменты был устремлен только на него – и было, честно, все равно, насколько тепла и открыта в тот момент Алья, какую шутку задорную отпустил Нино. Ей хотелось смотреть только на него – так светло и чисто было на душе, когда Адриан улыбался, хоть и потом его лицо неизбежно обращалось в прежнюю неподвижную маску, нетронутую ничем. Маринетт чувствовала себя по-настоящему счастливой – совсем, как раньше. А когда они с Адрианом застревали вдвоем у какой-то картины и изредка нечаянно соприкасались руками на короткую секунду – Маринетт почти верилось, что она снова любит его той обожаемой, пылкой и безрассудной любовью, хоть и продолжала не понимать. Это только делало ее еще более счастливой. Ноги от долгого хождения начинали уставать, да и хотелось уже домой. Но Маринетт больше всего на свете хотела, чтобы этот день никогда не кончался.