we could be

Шёпот льётся в уши: заманчивый и мягкий. На меня смотрят пустые чёрные стекла и отображают мое уродливое лицо, а позади – разбухающий ручей из бледных мертвецов в чёрных фраках. Мне двадцать восемь лет. Мой отец говорил мне, что к этому времени любой уважающий себя молодой человек должен сделать карьеру и быть успешен. Мне двадцать восемь, и из всех моих желаний и успехов только одно – утопиться в Сене.

***

Но время возвращаться все же приходит. — Чувак, ты дымишь, как паровоз. Нино недовольно морщится, наблюдая за тем, как Адриан в очередной раз чиркает зажигалкой, высовывая руку в до основания опущенное окно машины. Из него дует сильный ветер, из-за чего создается впечатление, что они не в машине, а бредут зимой по улице в метель. Маринетт постепенно становится холодно, и она все плотнее кутается в плащ, даже как-то не думая попросить Агреста закрыть окно и украдкой поглядывая на Алью. После посещения музея Сезер уткнулась в телефон и практически не говорила, придя к состоянию какого-то внутреннего упадка, да и вообще атмосфера вокруг как-то рассеялась и притихла, приходя к первоначальному состоянию реальности. Однако ощущение сказки внутри Маринетт было пока еще живо, продлевая сладостную негу, окутавшую сознание и отделявшую от внешнего мира. Маринетт все еще казался прекрасным этот день, и только это и согревало ее, не позволяя замёрзнуть в леденеющем салоне. Она аккуратно пристроилась головой у спинки сидения, слегка свернувшись на бок и скользя взглядом по пробегающему за стеклом Парижем – домики, домики, Сена; спереди буквально маячила рука Адриана, уже успевшая побледнеть, приобретая от холода мертвецкие оттенки. Агрест ничего не ответил и вместо того дружелюбно протянул свою пачку. Нино покачал головой. Он крепче сжал потрепанный руль в своих руках и молчаливо посмотрел на дорогу; сосредоточенное лицо на мгновение отразилось Маринетт в зеркальце. Ляиф очень дорожил своей поддержанной «малышкой»(так он, надо сказать, не называл даже Алью) и до безумия трепетно относился к ней, всегда будучи предельно внимательным на дорогах и не допуская себе и крохотного послабления в правилах. Он всего лишь пару месяцев назад получил права и водил хоть и отлично (профессионально, по скромному мнению Сезер) для этого времени, но чрезмерно аккуратно, что немного бросалось в глаза. — Тебе не холодно, Мари? – голос Адриана послышался задумавшейся Маринетт почти издалека, выдергивая из утягивающих размышлений. Обращение от него показалось непривычным и ощущение его сошлось на грани недоумения и смущенного ощущения какой-то близости. Адриан смотрел в щель, вырвавшую узкую вертикальную полосу его лица между дверцей и креслом, придирчиво присматриваясь одним видимым ей глазом. Она поспешно, спутавшись отчего-то, не то отрицательно, не то утвердительно мотнула головой, тут же припечатывая обрывочное: — Есть немного. — Закрыть? — Угу. – буркнула Маринетт, и – почему это случается именно сейчас? – покраснела. Адриан чуть усмехнулся, но после – ободряюще улыбнулся. Может, он спишет это на холод? Нино кинул на них косой взгляд и издал короткий смешок своим мыслям, улыбаясь с хитрым задором. Адриан на секунду исчез – видно, чтобы бросить в него свой карающий взор, превращающий города в пыль. Нино еще раз чему-то засмеялся – послышался делано недовольный вздох Агреста, дополняя воссозданную в голове Маринетт картину. Снова захотелось улыбнуться – похоже, Нино прекрасно понимал Адриана, и даже мог позволить себе с ним такие простые, домашние подколы.

«Но что же заставило тебя тогда говорить, что друзей у тебя нет?»

— Можешь на улице докурить, – как бы смиряясь со вздохом предложил Ляиф, – все равно стоим. – тут Маринетт, привыкшая погружаться в счет домов, и заметила это – хотя навряд ли обратила внимание без чужих слов. Неужто этот день так влияет на нее? Адриан тем делом без слов поднялся с кресла, отстегнув ремень, и выскочил из машины, захлопнув за собой дверь. Нино закрутил за ним стекло окна рычагом и, посверлив его спину глазами, пробормотал, не поворачиваясь – не то Алье, не то самому себе: — Помрет такими темпами раньше меня. – почти тихо, с закосом под раздражение – но все же со скрытой тревогой. И натянуто весело добавил с подобием улыбки на лице, стараясь разбавить вылетевшие слова: – Маринетт, если когда-то будешь с ним встречаться, отучи его от этой дряни. Адриан в метрах двух от них недовольно дернул головой, услышав (как, поразилась Маринетт вяло) , видно, обрывок разговора, завел свободную руку за спину и показал, не разворачиваясь, средний палец. – Козлина, – буркнул в ответ на это Нино. – Я же как лучше стараюсь. — А получается как всегда, – аморфно прилепила Алья, не вылезая из телефона и продолжая перебирать в нем что-то пальцами. Маринетт отвела глаза в сторону, провожая спину удаляющегося Адриана.

***

Это был мой последний шанс получить эту работу; моя девушка сказала, что я ничтожен, и в жизни лучшего быть не могло. Она бросила меня. Отцу опять нужны лекарства, опять деньги, опять – нет. И, кажется, даже мое отражение из чёрной мути зеркала надо мной смеётся. Оно тоже считает меня глупым и насмехается без зазрения. Как над чем-то незначительным – как будто я никто. Я ему улыбаюсь. Ни отражению ли было знать о том, как я хотел быть никем? Я всю жизнь шел по тонкой грани и старался быть тем, не был. Завтра я умру – это решено, и никому, кроме одного человека в маленькой квартирке округа ** не будет до этого дела. Меня всю жизнь превращали в кого-то. Я кладбище погибших амбиций инвалида военной пенсии. И на это, думаю, тоже всем будет плевать.

***

Две минуты молчания в машине почему-то кажутся слишком затянутыми и колючими, хоть, по идее, должны быть уютными. Алья что-то показала оглянувшемуся Нино в телефоне; они посмеялись и уютно замолкли. Тишина и вправду была, наверное, теплой – но Маринетт показалась невыносимой. — Он далеко ушел. – вдруг сказала она, не ожидая этого от самой себя и открывая дверь. – Схожу за ним. Нино хотел что-то сказать вслед – но Алья, буквально только что безучастная, резко осадила: — Пусть идет. – чуть улыбнувшись, сказала Сезер. В ее безучастно-беззаботном взгляде, которым она проводила Маринетт, легко прочиталась невесомая, но такая важная, надежда.

***

Адриан отошел от машины достаточно далеко, вправо ближе к тому месту, где по краям моста начинались пешеходные переходы, вдоль которых мерным шустрым потоком протекали вязко массы людей, резко контрастируя с самим мостом, замершим в тяжелой, едва двигающейся пробке. Рядом с Агрестом было еще человек пять-шесть. У доброй половины из них тоже были сигареты, и, нахмурив грузные лица, они неодобрительно посматривали в сторону Адриана: наверное, он казался им слишком молодым. Маринетт не знала, что можно было сказать, поэтому лишь окликнула его, подходя: — Адриан, ты все? – она шмыгнула сквозь ряд машин и сделала еще пару шагов, поравнявшись с ним. Адриан оглянулся на нее и пренебрежительно махнул головой, показывая, иди, мол, к машине. В руке у него была новая сигарета. Маринетт невольно вспомнила слова Нино, и как-то сама себе, не подумав особо, сказала недовольно, помрачнев. – Хватит уже. Скоро прикончишь пачку, так нельзя. Пойдём. Она легко, словно это было абсолютно естественно для них, тронула его руку, легонько потянув на себя. Адриан взглянул на нее с искренним недоумением, но без раздражения. У Маринетт внутри что-то бухнуло в ухаб, и предательски ускорило ритм непослушное сердце. Она чуть крепче, но неуверенно, будто спрашивая разрешения, обхватила его запятье выше, и повторила: — Пойдём? – но уже менее смело и превращая неосознанно в вопрос. Адриан ничего не сказал и долго посмотрел на Маринетт. Кто-то на них оглянулся; она продолжала держать его руку.

***

В тени, в маленькой узкой зале слышится слабый шорох. Треск разбитной – гром, читай, – стекла – и маленькие серебристо-чёрные крылья в пустоте взрывом сверхновой вспыхивают, вспарывая реальность, как консервную банку. Старческие полуслепые глаза загораются маниакальным светом из темноты другого конца комнаты. Металлический смех с грохотом бьется о пол.

***

Агрест отстранённо улыбнулся ей, как бы соглашаясь, но затем он внезапно оживился. Как будто что-то за момент передумав, Адриан выронил без сожаления не докуренную сигарету из руки, которую держала Маринетт. Она заметила это и на автомате захотела извиниться, однако Адриан оборвал её: — Смотри. Он незаметно, не ощутимо сразу, отстранился и поднял голову. Маринетт не поняла смысла; рассеяно, но послушно последовала его примеру. — Красивое, правда? С этим можно было поспорить: затянутое смурыми грязными клочьями, низко стелившееся небо едва можно было назвать красивым. Оно было мрачным и навевало лишь мысли о предстоящей грозе, чем-то ужасном и страшном. Солнце, его бледные светлые блики скрылись, и все вокруг, когда Маринетт присмотрелась, резко стало темно. Небо висело над ней как низкий потолок хижины – и на секунду она почувствовала себя не как на автотрассе, просторной, хоть и заставленной машинами – а в маленькой комнатенке, пропитывающей легкие спертым воздухом и сжимавшей душными тисками стен. Небо своей беспросветной мрачностью погружало Маринетт в транс. От размышлений ее смогло только чье-то резкое прикосновение за спиной. Она встряхнула головой и, ничего не говоря Адриану, обернулась, опешив: из машин позади нее вышло человек пятнадцать народу, и все они изумленно задрали головы вверх. Кто-то из них держал в руках телефон и что-то снимал. Маринетт обдало чем-то липким и противным, заставившим на секунду почувствовать ее, будто она не здесь, перехватив трепыхнувшееся в груди сердце. Она бросилась глазами к Адриану, ставшему белым, как отштукатуренная стена. Лицо ничего не отображало и замерло маской: на нем лишь подрагивали трясшиеся нервно губы, силившиеся что-то вымолвить. Его широко раскрытые в выражении невиданного ужаса глаза, казалось, за секунду стали темнее – однако тут же по радужке разлилось еще что-то черное, как будто чернильный зрачок растекся в ней до краев. Искривленный рот в последней раз дрогнул; из него вырвались отчаянно громкие слова: — Бегите в машины, все! – почти истошно разлилось по затихшей на мгновение округе. Какая-то машина тут же поехала, но со звуком визга сигнализации врезалась в другую. Маринетт, совсем как остальные, задрала голову: так резко, что прострелило шею. И поняла – бежать было уже поздно. Что-то черное, несоизмеримо огромное, разорвало небо, за одну долю секунды приблизившись к их головам и занырнув под мост. Маринетт закричала: ее крик потонул в сотне таких же других, а земля под ногами стала пологой и накренилась, валя вниз под десятком тел, навалившихся на нее. Маринетт от шока не успевала думать – но в том хаосе, поехавшем за миг мире она успела различить пронзительный клич Адриана, которого отмело в другую сторону. Агрест кричал ее имя, и сквозь мешанину из людей, по их головам, он на секунду успел наклониться через нее и протянуть руку, умоляя срывающимся на тонкие ноты голосом схватиться. Маринетт чисто инстинктивно хотела так и сделать, не соображая; однако что-то в последний момент щелкнуло в ее голове – и, успев едва коснуться Адриана, она лишь провела пальцами по изгибу его ладони, не сумев сомкнуть. Она бы утянула его за собой. Маринетт смело пластом из человеческих тел, расплавляя их жаром и удушая. Перила позади словно растворились, став песком – и она, почти не дыша и не понимая ничего, окончательно перестала чувствовать под ногами асфальт. Маринетт полетела вниз. Только тут время решает отчего-то ненадолго застыть для нее: как для того, чтобы дать попрощаться с жизнью. Маринетт была готова смеяться от горького безумия и подступающего чувства дежавю, бегущего с грохотом поезда в ее голове. За то короткое мгновение, что она летит, ей успевает померещиться крик Адриана, словно он мог не утонуть в других, его белая рука на черных куртках, образ которой навсегда застревает у нее в голове. Так ведь и рушатся сказки? Она не может трансформироваться, хоть и сумка с Тикки на плече летит вместе с ней; однако что-то волшебное обжигает за секунду до края, и она, сама того не понимая, как, касается рукой серег. Какая-то молитва, отчаянный поток желаний, глаза Адриана и картины апокалипсиса из музея проносятся рядом, разламывая рельсы ее сознания. Тело охватывает красно-белое пламя, сжигая до кости и выламывая из Маринетт вопль. Она окунается в холодную воду, теряя сознание и тут же просыпаясь вновь. Красный туман охватил руки, сверкнув на пробивающихся сквозь толщу воды парах света и завершая трансформацию.

***

Маринетт не успевает наглотаться воды или почувствовать холода, оправиться или впасть в состояние приближенной истерики – мгновенно она пробуждается как Ледибаг, выныривая и яростно, торопливо заглатывая воздух и откашливаясь. От удара болит позвоночник, и голова, оставаясь на плечах даже поднятой, погружает в удивительный танец, смешивая марево тускло-поблекшего мира, потолок которого, кажется, садится еще ниже и окончательно сдавливая клеткой – но, разбито и нетрезво, не понимая происходящего, пытается соображать. У нее нет времени на сантименты, и они даже не позволяют знать о каком-то страхе и смятении, отогнанными бессознательным шоком – Ледибаг наперво действует на автомате. Она напряжённо несколько раз моргает, и, не помня и до сих пор себя, фокусирует зрение, начиная автоматично анализировать и собирая двоившуюся в глазах картинку. Но когда собирает – резко ощущает, что под ногами нет и намека на дно. И почему-то это пугает ее в три раза сильней, чем должно. Мост захвачен. Безразмерные черные щупальца-путы обвились под и над ним, обнимая и крепко окольцовывая, разламывая – но не позволяя упасть, застилая серую гладь асфальта как простыня, прорастая к стоящим там машинам и людям. Оглушенной до той поры Маринетт по слуху с размаха бьет грохот стонов и воплей, сливающихся с звучанием сигнализаций машин. Она замирает, воздух втягивает снова – уже панически и затаивающимся в глазах запоздалым пониманием происходящего – чуть не идет ко дну. Ледибаг дергает головой, безотчетно захватывает куски обзора по сторонам – вновь удар звука и крика, нарастающей волной по раскалывающейся в миг на две дольки голове. У нее пересыхает в горле от вида людей, барахтающихся в воде и истошно зовущих на помощь, тошнит от вида чьего-то безвольного тела, падающего рядом и уходящего на дно. Умом она понимает – надо что-то делать, надо… — Нет, нет! – заходится отрицанием навзрыд Маринетт, ударяя руками по воде до боли в кистях и дрожащих пальцах. Перед глазами пролистываются светлые музейные картины и мягкий свет с высоких потолков, холод машины Нино и его теплый смех – а улыбка Адриана и соприкосновение с его рукой, легкое и обещавшее надежду, кажутся самой отвратительной и жестокой насмешкой. Отрицание продолжает заливать ее до краев, готовое разразиться безвольным плачем и желанием утопиться прямо здесь – этой холодной, сводящей судорогой ноги, грязной серой воде реки, прямо сейчас – вместе с теми, кого уже нет. И только одно из пут моста, устремившееся к ней со скоростью ветра, разинув свой мерзкий бездонный рот, силясь захватить, вынуждает Маринетт прийти в себя.

***

Верное йо-йо сжато в руке клинком, теплом своим согревает дрожащую ладонь. Оно как будто старается успокоить, катастрофически разнясь с холодной водой, обжимающей тело с огромным давлением со всех сторон, пока Ледибаг, дыша часто-часто, ныряет под воду, скрываясь от идущей по пятам темноты и губительной, перекрывающей свет в глазах нехватки кислорода. Вниз-вверх. Вниз-вверх, вниз-вверх. Вниз. Плывущая почти за ней отказывающаяся раскручиваться нить йо-йо остаётся черной и, совершив один-два кривых оборота, валится камнем вниз, абсолютно бесполезная. Ледибаг задыхается и понимает, что долго в таком ритме не протянет, однако положительный эффект отзывается неожиданно – странная драка обескураживает эмоциональную встряску. Не успокаивая, но хотя изгоняя больные эмоции из головы. Мысли становятся правильными и автоматизированными, разрешая незримый никому конфликт и приглушая гомон голосов – несмотря на замотанность с первых минут подобной нагрузкой, Ледибаг почему-то чувствует себя лишь сильнее – иллюзия тишины наливает чем-то темным и спокойным, освобождая от страха. Она скручивает обретшее силу йо-йо на атакующем щупальце, подгадывая момент – запрыгивает и взбегает по нему вверх, быстро перебирая и изредка проваливаясь ступнями, как по песку. В последний раз делая шаг, чуть не проваливается и с помощью йо-йо достигает одной из колон моста, покосившихся набок и искривившихся до невозможности, устремляет острый взгляд к началу дороги – там словно расцвела исполинская темная лилия, широко раскинув свои лепестки и пожирая все вокруг. Тьма огромной стаей муравьев поглощает все вокруг, и не может остановиться. У Маринетт немеют пальцы и пересыхает горло. И она совсем не может ничего сказать. Нечего. Ледибаг шепчет что-то непослушными губами – отчаянное и ломкое, ругательство или проклятие. Не ждёт, что кто услышит: но чей-то рококучущий, шипящий ответ-шёпот, мягкий как шёлк, в тот же миг ластит ухо. — Вам разве не нравится? Она задержала дыхание. Ледибаг висела над землей, едва удерживаясь йо-йо на полудрожащей колоне над водой. Голос раздался правее. Там была пустота.