we could be

Сердце стучалось в горле, а ладони будто стали липкими сквозь ткань костюма – Ледибаг за секунду выполнила высокий прыжок, потягиваясь на йо-йо, и присела на колени, цепляясь скользкими пальцами о наклонную поверхность. Ледибаг, с трудом выпрямив спину и широко разведя в стороны дрожащие руки в поисках равновесия, подавленным взглядом нырнула вниз к мутной воде и по округе: ничего. — Кто ты? – скрывая нарастающую панику прокричала она, из-за прокатившегося под ногами волнения в колонне упав на живот и впиваясь в чуть не выскользнувшее йо-йо. Глаза непроизвольно оказались направлены вниз; Ледибаг, вскрикнув испуганно, подскочила, чуть не споткнувшись и не полетев вниз – колонну, на которой она стояла, змием оплетала чёрная щупальца, одна из тех, что сейчас новой ударной волной прокатилась по мосту, пожирая ряд машин и всплескиваясь вверх почти до уровня ее глаз, как желая дотянуться до продолжавшего выцветать неба. Вдалеке вновь разлились тоскливым воем жалкие голоса, раздирая душу. Люди метались, спасаясь от тьмы как от адского пламени: кричали и ругались на все лады, кулаками и взмокшими ладонями били в окна стоящих машин в попытке попасть туда и разломить неприступное стекло, трясущимися руками дергая ручки закрытых дверей. Люди смешались в неразличимую массу, разрезаемую изредка протекающими в ней тонкими ветвями черни. Маринетт не заметила, как колонна перестала качаться, а сама она отпустила руки из позиции заготовленной оборонительной стойки. Ужас ситуации, оцепенение и беспомощность вновь подступали и обескураживали ощущением отталкивающей близости, напоминая когда-то уже пережитое и наталкивая на чувство дежавю. Крик вновь готов был сжать горло Ледибаг. Однако на этот раз она молчала, давя его глубоко в себе и вновь озираясь по сторонам – на этот раз она знала почему обязана продолжать. Ведь там надрывно кричат чужие, но по-странному дорогие в такие моменты люди, а тех в машинах – Алья. Нино. И где-то потерянно озирается Адриан, ища глазами Маринетт. Сердце судорожно сжимает хладная ладонь. Только бы с ним все было в порядке. Сотни людей, которые могут умереть из-за козней никому ненужных Бражника. Будь проклята, если они погибнут там из-за ее бездействия. Ледибаг захлестнуло волной такой глубокой необузданной ярости, что несколько лет назад она бы снесла за секунду ее трансформацию пожирающим негативом. Весь испуг, растерянность и непонимание она обернула ненавистью к одному человеку, сосредоточив вокруг силуэта Бражника, размытой тенью лежавшего в глубинах памяти, вспомнила бельмом заплывший глаз и убитое, старое тело, которое, увидь сейчас, могла бы испепелить своей ненавистью без единого прикосновения. Ледибаг оглянулась волком, распуская как хлыст йо-йо в напрягшейся, готовой атаковать руке. — Кто ты? – повторила Ледибаг голосом, прозвучавшим раза в три ярче, полнее – и ледянее одновременно. Она убьет его. Черт возьми, она обязательно, чего бы этого не стоило, разорвет его на части. — Не стоит так переживать. – пропел тот же голос, вновь звуча над самым ухом, но совсем не обдавая дыханием. Он был нежен, почти заботлив, не высок, не низок и не груб – но этого почему-то лишь сильнее ударило рефлекторное отторжение и раздражение по жаждущим решения проблемы нервам Маринетт. Ледибаг рвано дернулась на месте, рвясь к звуку всем телом. Ничего не найдя, она бесчувствененно повторила: — Покажись. – приказывая и наверняка словно зная – послушают. Голос нежно, понимающе рассмеялся, этот раз звуча прямо в губы. Маринетт натянуто задрожала и сделала мелкий шажок назад. — Боюсь, мой облик не придётся вам по душе, но раз вы просите... — Немедленно. – механично твердила она изменившимся голосом, напрягшимися глазами всматриваясь в воздух перед собой. С маниакальной тщательностью Ледибаг старалась отыскать то самое что-то, скрытое от нее и бродившее рядом, молчаливо грозя в любую минуту убить. Черты лица исказились, выдавая судорожную, усиленную внутреннюю работу: Ледибаг, сама не своя, пыталась думать, дать происходящему какое-нибудь логическое объяснение, перебирая самые безумные варианты. Легкий шелест разлетелся поверху, ссыпаясь вниз к Маринетт – на колонну спустилась полупрозрачная серая пыль, из мелких невесомых крупиц обращаясь в глубокие дыры-провалы. Что формировалось в ней, вырисовывая неверными мазками плывущий силуэт: ни мужчины, ни женщины, ни животного, ни человека – что-то неясное не желало представать перед ней и каждый миг меняло свои очертания, дрожа и преображаясь почти до неузнаваемости. Это что-то смотрело на Ледибаг, окутанное мглой – только полумесяц улыбки молочных ровных зубов да блеск глаз-искр выдавали в нем присутствие. — Нравится? – продолжало напевать оно, и, смотря на его покрытые седым мраком очертания, Ледибаг впервые серьёзно задумалась, что не понимает, чей же голос она слышит: мужчины или женщины, взрослого или ребенка. Оно мерцало перед ней, продолжая улыбаться, и она, скованная невольным онемением от страха, вызванного непониманием увиденного, всматривалась в те границы тела, которые могла с трудом различить – под ними блестели смоляные разбухшие нити, напоминавшие вены, перекрывали их – бледные волокна мышц. Маринетт едва подавила подступившую тошноту. В этом не было ничего такого отвратительного, чего бы она не могла перенести – но почему-то ее неудержимо замутило, давя этой бестелесностью как чем-то тяжелым, разрывающим восприятие реальности. Она наконец поняла, что же не давало ей покоя. Его не было. Ледибаг сглотнула, крупным усилием воли заставляя себя продолжать смотреть на существо. Оно в ответ разглядывало ее с любопытством и хитрым ожиданием слов – однако вдруг само начало говорить: — Отдай свой камень чудес, Ледибаг. Тогда все разрушения прекратятся. – сказало существо не своим голосом, вспыхнув у лица пурпурными линиями тени маски-бабочки. Ледибаг вздрогнула, узнавая слова Бражника – однако в ответ лишь сильнее накалила свою ярость, запрещая себе бояться и думать о них. Йо-йо загорелось черным, превращаясь в шест – но она этого даже не заметила и выплюнула в ответ лишь безжалостное: — Я никогда не отдам серьги человеку, который способен ради своих мерзких целей поступиться человеческой жизнью. – маска мгновенно испарилась, а в темноте вновь засияла улыбка. Небо чернело, будто зарывалось в землю. Тень засмеялась – а высокий столб темноты, доставший, казалось, до облаков, упал на нее, превращая в широченную громаду. Щупальца заползли выше, подбираясь к ногам Ледибаг, но по непонятным причинам отказываясь хватать. Что-то продолжало странно смеяться и зачем-то пожелало не бояться – «это совсем не больно» – но ей уже не было страшно. Ледибаг закрыла глаза и высоко подняла шест, лишь только частью разума понимая, что делает. Впрочем, не факт, что это все еще была она.

***

Вокруг выросли огромные неприступные стены, погружая в темноту и закрывая немногий тусклый свет, ливший с пасмурного неба – однако, открыв глаза, Ледибаг прекрасно видела структуру ячеистую щупалец, их тонкие выступающие выросты, напоминавшие собой гидру, тянущиеся к ней, но обламывающиеся на двух сантиметрах, серую опору колонны под ногами, изъеденную подбиравшимися к ступням черным змейками. Что-то медленно обступало, заполняя все пространство собой и желая заключить в непроглядною тюрьму – и вдруг резко обвалилось вниз, своими раздвоившимися языками желая обвить руки. Ледибаг продолжала крутить посох над головой, и когда щупальца коснулись его – резкий, близкий ульразвуку визг разодрал уши, а чернота сверху начала падать с силой обваливающихся камней, ломая и заставляя под их тяжестью упасть на колени – но напряженными, болящими руками продолжать раскручивать оружие над головой. Ужасный звук продолжал издеваться над слухом и медленно проникал в голову, проталкиваясь сквозь извилины мозга и разбухая в них, проникая в самую глубь сознания, однако какая-то внутренняя, независящая от Ледибаг сила все ещё продолжала стержнем держать тело, а набитых будто опилками плеч коснулись невесомым, успокаивающим теплом чьи-то тающие ладони с колкими пальцами. Тьма бросила свой последний камень, отступив так же резко, как наступила – Ледибаг от неожиданности и чуть ли не болезненной легкости выронила шест, пригнувшись лицом вниз и вперившись руками и взглядом в поверхность. Она посветлела. Откуда-то сверху полилось что-то белое, похожее на луч солнца – темные нити под ладонями, заискрившись, побледнели и испарились. — Недурно, Ледибаг. – раздался расплывающийся голос существа вокруг: ни спереди, ни сзади, ни рядом, ни над головой, вновь вселяя в Ледибаг первобытный ужас. Она в который раз за день, по земле стянув к себе шест, подскочила спешно на ноги, озираясь и мечась по небу прищуренными глазами. – Однако нас много. Померещилось или нет, но в эту минуту витка уха коснулось что-то мокрое, шершавое, скользя на влаге к мочке и распуская под кожей колючую морозь, сжимающую органы: Ледибаг дернулась на месте, мимолетно оглядывая в сотый раз мост и опасную высоту, с которой смотрела вниз на воду, но замечая сей раз что-то новое, неуловимо и ощутимо изменившееся, но не успев идентифицировать. Посох в руке стянулся до размеров точки, с вибрирующим ударом уменьшившись в ладони и вспышкой света превратившись в родное йо-йо. Ледибаг непонимающе поднесла его к лицу, рассматривая и не веря своим глазам, пытаясь найти метаморфозам объяснение. — Что за… - начала было говорить, не успев закончить: что-то, расхохотавшись злым смехом, больше похожим на плач, вернулось к старому методу атаки, ударяя куда-то под колонной, поехавшей под ногами Ледибаг вбок. Она быстро схватилась за йо-йо, перелетая с его помощи на другую колонну спереди – ранее служившая опорой надломилась верхушкой и с жутким грохотом, закладывающим уши, повалилась в воду. Снова усилились крики людей внизу, раздражая начинающий привыкать к ним слух. Времени заняться ими не было, хоть Маринетт и сделала попытку опустить голову и рассмотреть происходящее – щупальце быстро переняло внимание на себя, разбухшее и увеличившееся в размерах. Новый удар осыпался на Ледибаг, отраженный тут же щитом йо-йо. Смело выдерживая быстро сыпавшиеся атаки, она не понимала, как сражаться и что стремиться делать, и старалась не выдавать свою острую растерянность. Перерывы между ударами были слишком малы, чтобы дать время на анализ и необходимый, какой-нибудь уже, план. Использование талисмана удачи наводило в мыслях в непреодолимый ступор: ужас того, что она может не понять, что делать, неуемно преследовал, давая прекрасно понять очевидный проигрыш при таком раскладе событий. Чтобы хоть как-то оправдать свои действия, она очертила себе неясную цель в один таких прыжков в порыве спасения от гибели: среди тумана тени она обнаружила какое уплотнение, смутно напоминающее бесформенное тело и его уже примелькавшуюся ей тающую улыбку, и решила, что когда сможет добраться до него – схватит покрепче за горло и задушит к чертовой матери, пока плавающие складки кожи под пальцами не поплывут под пальцами, застывая навек, и прекратят весь этот кошмар. И в ту минуту ей – увидевшей же когда-то Хель нечто человеческое – было уже плевать, кто скрывался за этим туманом и чьим был узником. Контратаки Ледибаг начинали становиться все сильнее и жестче, раз за разом крепчали удары верного йо-йо, носившего её по колоннам как птица ветер на своих крыльях; с каждым прыжком, с каждым обваливающимся пунктом опоры она все сильнее и сильнее обрубала рвущиеся к ней щупальца (словно не кончающиеся) – упорно, так упорно, как если бы это было единственное в ее жизни, что оставалось (а оно оставалось) – и отказывалась сдаваться. Ее мир расплылся в глазах плавящимся стеклом – с каждым ударом о камень как хлыстом, она забывала о своих страхах, о том, как просыпалась, задыхаясь в объятиях кошмаров. Даже о том, как была счастлива буквально пару часов назад и думать могла только о теплых прикосновениях к руке Адриана и том, что, наверное, снова может его любить. И это даже перестало казаться насмешкой. Лишь напоминанием о том, кем на самом деле она является. Йо-йо со звоном стального наконечника хлыста обрушилось на новое истонченное щупальце, разрывая и ударяясь об одну из цепей, протянувшихся меж колонн. Чтобы не сойти с ума и чтобы хоть какие-то зерна мысли остались в голове, Ледибаг считает, взмахивая в очередной раз, до пяти. Шаг, уклонение, прыжок, взмах и снова шаг – раздватричетырепять. И сначала. Это повторяется заколдованным кругом, крутится пожирающей свой хвост змеей – вновь, вновь, вновь. Ледибаг начинает считать просто, чтобы не сойти с ума, и это – палка о двух концах. Так не может продолжаться долго, и рано или поздно она выдохнет не в такт, не будет достаточно широк шаг или нить верного йо-йо в один прекрасный миг оборвётся над пропастью – что-то случится, Маринетт понимает это даже лучше того, что в следующем прыжке надо сделать вместо одного шага – три. Ей кажется, что ежели остановится – потолок черного неба спустится на нее и сожрет, обглодав кости. Кажется, кажется, кажется – сколько может уже казаться? Если замереть на секунду, тело прошивает цыганской иглой боль; руки, оказавшиеся на миг без движения, окутывает вертикально проходящая по мышцам тяжесть, да и сама едва заставить может себя сделать шаг, не скрипнув зубами и не избавляясь до боли зажмуренными веками от темноты и пляшущих безумный танец неоновых пятен в глазах – и это единственная правда, которая может быть. Она уже проиграла, и последний шанс – игривая воля удачи. Но Ледибаг уже не может даже бояться – и поэтому легко подбрасывает йо-йо в воздух, прыжком достигая самой близкой к развилке моста колонне, где цвести продолжала та черная лилия, пуская вглубь широкие острые лепестки. Они успели разрастись до центра моста, тронуть собой первые дома с другой стороны, обхватывая их в губящих объятиях – проникания своей чернью в окна. Вокруг – машины полицейских и кареты скорой помощи, пожарные лестницы, закинутые в окна исчезающего под черными щупальцами дома, вытаскивающие несчастных горожан. В ушах – вой сирен и крики спасателей, оглушено доносящихся отдельными фразами. Люди внизу давно уже перестали кричать. Ледибаг не видит их глаз, не видит их лиц и жестов – но даже с той высоты заметно, как робко они жмутся друг к другу, а все меловые лица, задернутые вверх, устремлены к её фигуре. Маринетт не хочется думать о том, как они смотрят на нее – со страхом или с надеждой, однако чувствует их взгляды, чувствует их оцепенение под навесом черных щупалец и темных рек, обвивающих ноги. Они смотрят на нее и надеются, что она спасет их. Ледибаг видит, как в огромном черном коконе плывут в невесомости людские фигуры – и внезапно резко все понимает. Почему они кричали, почему смотрят только на нее и почему так долго разливались по этому проклятому мосту крики… Почему Судьба ужасу смеется тихо и вкладывает в полураскрытую ладонь гранату. Ей плевать, насколько хочется Маринетт растянуть момент нравственного выбора и проклинать небо-потолок. И наверняка все равно – что будет с теми, кто заключен в этой черной тюрьме ничего. Маринетт хочет думать, плакать, придумать что-нибудь другое, в ужасе крутить перед глазами врущие картины о жизни всех этих людей – но ничего не успевает выполнить до конца. Черное щупальце львом ревет и устремляется к ней – а граната легко летит в самый эпицентр темноты, как намагниченная. С указательного пальца упавшей руки Ледибаг черное кольцо чеки легко слетает вниз.

***

Взрыв силой чуть не сбрасывает ее вниз, однако Ледибаг удерживается – лишь для того, чтобы зацепить йо-йо вылетающую на громовых раскатах взрыва темную бабочку, парящую средь белого пламени. Ледибаг стоит на колонне и плохо соображает, когда подкидывает йо-йо к небу, завершая очищение. Все кажется сном, а картинка перед глазами – фантастической, и плывет, как смешанные краски расплавленного витража. Маринетт смотрит на происходящее и ничего не может понять, лишь отстранено проносясь взглядом по меняющимся, преображающимся изуродованным минуту назад дорогам. Она поворачивает направо голову и видит среди широких светлых волн чернеющую тень. Маринетт на секунду мерещится силуэт Кота, она почти видит навостренные на макушке уши и хочет крикнуть ему что-нибудь, подозвать. Вмиг заливает надежда, и Ледибаг хочет сделать навстречу шаг – но Нуар на той стороне беспомощно растекается, превращаясь в сгорбленную тень Бражника, обмахиваемую взмахами черных крыльев. Он чуть поворачивает к ней голову – и Маринетт готова поклясться, что страшное лицо искажает зловещая улыбка, заставляющая ее отступить назад. Шаг – и вдруг огромная волна оправляет скошенную колонну, возвращая на место. Бражник провожает Ледибаг неподвижным взглядом и застывшим выражением кривых губ смеется над застывшей в ее лице паникой. Ледибаг летит вниз так быстро, что даже не может почувствовать никакой ненависти. Когда она ударяется о воду в этот раз, ее не встречает ничего, кроме темноты. Но, что странно, последнее, что мерцает в сознании – вновь белая рука Адриана поверх черных курток. Только на этот раз он успевает до нее дотянуться.

***

Больно. Жалкий, разломанный мир Маринетт рассыпается на куски, а в глаза спустя мгновение вечности бьет ослепительный свет – и сначала она не понимает, что дело близится к ночи. — Девушка, вам нужна помощь? – чужой незнакомый голос вторгается в голову, а жесткие руки бьют по щекам. Маринетт моргает и ничего не понимает, а затем сворачивается клубком, полулежа-полусидя, и выплевывает воду, опираясь на локти обо что-то жесткое, похожее на насыпь камней. Ее о чем-то спрашивают, но Маринетт не может не услышать, не ответить. На плечи швыряют какую-то ткань. Голос удаляется из головы, но не перестает говорить. По подбородку льется – сама пока ничего не может чувствовать от шока. Но, кажется, жива. Маринетт моргает еще несколько раз и поднимает, выплюнув воду, лицо от асфальта. Плывущее зрение медленно приходит в норму, являя калейдоскоп пестро плывущей толпы вокруг – люди мечутся, кричат, плачут, вокруг мелькают красно-синие огни машин «скорой помощи», а рядом на носилки грузят труп с остекленевшими глазами и выломанной из сустава неподвижно свисающей рукой. Маринетт пробирает насквозь дрожью – не от порыва ветра, вызванного пролетевшим низко вертолётом, не то увиденного. Она отворачивается и смотрит на свои колени, оправляясь от постыдного сокрушающего облегчения. Жива. — Мари! – знакомый голос почти по-родному окликает, заставляя безвольно замереть от вызванной накатившей радостью слабости. Маринетт не успевает поднять голову, как на нее что-то налетает – мокрое и тёплое, обдавая дрожью от накатившей тяжести. Адриан. Падает перед ней на колени и смотрит, блестя потерянными лихорадочными глазами, тут же буквально затаскивая в объятия и накидывая на нее еще какие-то полотенца – очевидно, снятые с самого себя. Обнимает и горячо шепчет на ухо, прижимая к себе трясущимися руками, – Прости, прости, прости меня… Адриан почти задыхается, умоляя – а голос его срывается к чему-то, близкому к плачу. Маринетт вместо его плеч видит лишь плывущую темноту. Однако растерянно прижимается к нему, подкупаясь теплом тела и силой обнимающих рук. Облегчение, которое она испытывает, поднимая глаза и видя подбегающих к ним Алью с Нино, сухих и здоровых, без единой царапины, вбивает последний гвоздь в самообладание. Маринетт хочется разреветься, ослабнуть и потерять сознание, рассказать ему, что ей пришлось пережить, потому вот он – живой, сильный, крепко-крепко держит. Но вместо этого просто запускает в мокрые волосы пальцы и шепча синими от холода губами: — Это ничего. Маринетт слабо прижимается к плечу Адриана щекой.