Медовый чай, лимонный кофе

      На самом деле, ругаются они часто.       Не каждый день, конечно, но в силу определённых обстоятельств у них иногда возникают разногласия. У Мэтта просто невероятно сложный характер: стремление защитить всех и вся граничит с безрассудством и отсутствием страха на каждой ночной вылазке, о которой, кстати, он никому ничего не говорит. Клинта это бесит, потому что он такой же упрямец с вживлённой в спинной мозг уверенностью в правильности своих действий. Может быть, поэтому у них каждый раз разгораются споры на почве героики: каждый считает своим долгом защищать улицы среди ночи и параллельно говорить, что это неправильно и опасно. Да и, признаться, каждый из них уверен в собственной правоте.       Наверное, именно поэтому Мэтт несколько выходит из себя, когда Клинт исчезает среди ночи и возвращается только под утро с окровавленным виском. Когда он переступает порог смежной с залом кухни, комната наполняется запахами насыщенной меди и ночного свежего дождя. И лимонами. Клинт, половина тела которого была щедро обагрена собственной же кровью, притащил домой целый пакет чёртовых свежих, неспелых лимонов.       — Добытчик хренов, — возмущённо выдыхает Мёрдок, отбирая пакет и помогая Бартону добраться до душа, где он благополучно запирается до тех пор, пока Мэтт придумывает вступительную речь — наверное, лучшую за всю свою юридическую практику.       На кухне — ну, то что гордо зовётся ею — Мэтт действительно остывал и подбирал слова, которые бы максимально точно выразили его возмущение, что, конечно же, не будет попыткой скрыть тревогу и то, что втайне Мэтт молится за его здоровье и целостность.       Металлический запах крови постепенно сходит на нет, затмевается запахами шампуня, тёплой кожи и стирального порошка — Мэтт морщится, не понимая, какого чёрта творит Клинт. Ну, в целом, со своей жизнью. К тому же, Мэтт тысячу раз просил не брать сильно ароматизированные шампуни, особенно с мятой, но этот паршивец всё равно делал всё словно специально наоборот. Запах мяты, пронзительный, свежий, с явным оттенком сульфата натрия, вместе с общими запахами кухни сбивают Мёрдока с мысли. Тогда он пытается прислушаться, чтобы оценить повреждения Клинта и знать, какого рода помощь ему необходима. Сквозь оглушительный шум воды, соседскую ругань — кто вообще ссорится с раннего утра? — и напевания непосредственно самого Клинта — слух у него отвратительный во всех смыслах — он слышит ровное сердцебиение, спокойное дыхание и здоровый скрип костей. Сразу становится как-то легче: он цел, никаких переломов не наблюдается.       Когда Клинт, отмывшись, выходит в зал, Мэтт уже сидит у столика с аптечкой и остывающим чаем. Чай с добавками и запах медикаментов, отлично сочетающийся с ментоловым ароматом только вышедшего из душа Бартона, легко и ненавязчиво перебивает стойкий медный запах сукровицы, который Клинт принёс в дом вместе с собой после своих ночных похождений. Это очень хорошо усыпляет тревогу и внимательность Мэтта, тут же принявшегося обрабатывать добротный порез, проходящий вдоль скулы к уху. Интересный такой порез, аж зашивать приходится, слушая при этом недовольное шипение всё ещё несколько мокрого после душа Клинта. Мёрдок догадывается, что слуховой аппарат он раздолбал-таки, только вот не знает, случайно ли он это сделал или намеренно, чтобы не слушать проповеди Мэттью. Мэттью так просто не сдаётся: забирает из крепких рук дымящийся стакан и вместо этого вручает телефон с уже включенным голосовым поиском — один из их замечательных способов коммуникации на случай, если Клинт не сможет слышать, а Мэтт будет в это время достаточно раздражён или зол, чтобы сломать ручку или смять к чертям блокнот. Клинт понимает: дело дрянь, утро не удалось.       Они снова спорят. О линчевании и справедливости, о Нью-Йорке и цветах костюмов, о методах работы и неприготовленном завтраке. Последнее заявление задевает Мэтта больше всего: он задыхается от возмущения, от подобной наглости и откровеннейшей попытки перевести тему, которую Мёрдок снова сводит к происходящему в городе.       — Клинт, я могу защищать Адскую Кухню, потому что для меня это не опасно, понимаешь? Я в безопасности, потому что у меня обострённые чувства.       — Особенно чувство справедливости острое, я аж режусь каждый раз, — прерывает его Бартон, очищая поле с уже набранными сообщениями. Это удар ниже пояса: Мёрдок замолкает и, тщательно сдерживая нарастающее раздражение, — а это он умеет — молча возвращает Клинту чашку. Тот только усмехается, заглядывая внутрь. — Я на кой чёрт домой лимонов притащил?       Мэтт укоризненно качает головой, но лимон всё же режет, на секунду почти захлебнувшись из-за яркого цитрусового кислого аромата, такого же кислого, как сам лимон. Пара золотистых долек отправляется в чашку с прозрачным янтарным чаем, который тут же оказывается поглощён действительно голодным Клинтом. Мёрдок, правда, уже разогревал вчерашнюю пасту и только слушал, как Бартон с плохо скрываемым удовольствием дожёвывает лимон. Лицо Мэтта несколько болезненно перекашивается.       — Ещё чаю? — спрашивает Мэтт, и телефон перед Бартоном загорается сказанными словами. Клинт кивает, довольно потягиваясь на месте, разминая мягкие, расслабленные мышцы, а потом словно спохватывается.       — Нет, лучше кофе. Зачем-то же я притащил столько лимонов. Только без сахара, хорошо?       Дом наполняется букетом терпких домашних ароматов: разогретые спагетти Мэтт лениво раскладывает в тарелки, щедро поливает томатным соусом и вместе с сырной нарезкой ставит на стол перед Клинтом — странный ранний завтрак, зато вкусный и быстрый. Заново вскипевший чайник свистит, разрушая реальность Мэтта на миллиарды зеркальных осколков: он шумно торопится, разливает чай, кофе... Он всё ещё несколько зол.       — Ты... Пьёшь кофе с лимоном? — завтрак проходит в удивительной, неповторимой в их доме тишине, прерываемой лишь стуком вилок о керамические тарелки. Мёрдок принюхивается, вслушивается в то, как пленительно-густая горечь кофе насыщается острой лимонной кислотой, тонет в бархате пряностей, и морщится, боясь даже представить вкус такого напитка. Клинт смотрит на губы Мэтта, но успевает прочесть не всё, хотя, признаться, по несколько искажённому лицу Мёрдока и так всё понятно.       — Это говорит мне человек, который вбухивает в чай три ложки сахара и ещё столько же мёда, — усмехается Клинт, внутренне содрогаясь, когда Мэтт показательно кладёт ещё одну ложку мёда и только не улыбается по-дьявольски, хотя хочется, конечно. — Извращенец.       — Я просто люблю мёд больше всего на свете, — пожимает плечами Мэтт, доедая то, что осталось в тарелке, допивая явно переслащенный — но ему нравится именно так — чай и отскребая от стенок стакана нерастворившийся мёд. Забрав посуду, он, всё ещё несколько злой на ухмыляющегося раненого Клинта, отворачивается от него к раковине, нащупывая краник. — Но, знаешь, тебя я люблю всё же больше, чем мёд.       Мёрдок готов поклясться, что Клинт ничего не слышал, однако тот почему-то довольно улыбается.