Медовый чай, лимонный кофе

      Клинт поздно вечером — ну, ночью, если совсем откровенно — выходит выкинуть мусор и находит в баке Мэтта.       Нет, это, несомненно, по-настоящему забавно и заставляет предаться ностальгии, хотя в своё время Мэтт щеголял в чёрной водолазке и обтягивающих брюках, великолепно подчёркивающих каждый изгиб тела, каждое движение, а сейчас он был во всём красном. Сорвиголова тогда восхитительно сливался с замшевой ночью Адской Кухни, но Клинт на то и Клинт, чтобы видеть всё и даже больше.       — Эй, дружище, если ты решил устроить мусорную вечеринку, мог бы и позвать, — отшучивается Клинт, протягивая руки Мэтту, который спиной забился в грязный угол и пытался что-то нащупать. Не понимая, что происходит, Бартон схватил его за предплечья, одним резким движением вытаскивая из контейнера. В следующее мгновение, правда, стало как-то совсем не весело. Сорвиголова лихо схватил Клинта за волосы и от души приложил лицом к земле, навалившись сверху. От боли у Бартона закладывает уши, он еле переворачивается на бок и скидывает с себя Мэтта, пытается отбиться от него и чудом умудряется, взяв лицо Мёрдока в руки, прижать его к своему сердцу, затаив дыхание. Клинт не понимает, что происходит, но он вполне объяснимо волнуется и, признаться, немного нервничает. У него бешено колотится сердце, учащается дыхание, а мышцы находятся в таком тонусе, что, кажется, воздух вокруг насыщается энергией. А всё только из-за Мэтта, не узнавшего друга.       Мёрдок, часто и громко выдыхающий, как озлобленный и напуганный пёс, в какой-то момент сопротивления замирает на месте, потираясь щекой о измятую футболку Бартона, принюхиваясь: лимоны с кофе, кожзам, отвратительный одеколон и что-то тревожно-домашнее с привкусом металла на обветренных губах. Мятный шампунь. Острый соус к китайской лапше. Белизна и стиральный порошок.       Да, без сомнений: Мэтт чуть не разбил голову Клинту.       А Клинту вроде бы всё равно, потому что он сидит на мокром асфальте, вытирает со лба кровь и удерживает Мёрдока, который мечется из стороны в сторону и ничего не слушает.       Ничего не слышит.       — Клинт, прости, я не... Я не видел, не вижу, я просто... Темнота. Ничего не слышно, Клинт, Боже, я ослеп, — каждое слово даётся Мэтту сложнее, чем обычный вдох, он давится ими, замолкает, трясётся в агонии.       — Так, дружище, идём домой, — Бартон, кажется, несколько растерян. Он помогает подняться Мэтту, который хромает на обе ноги, медленно ведёт домой, стараясь не торопиться, чтобы не навредить ещё больше: у дьявола Адской Кухни явно есть хотя бы один перелом.       Затащить в квартиру. Уложить на измятые простыни. Вроде бы всё знакомо, это они проходили уже не раз, но всё меняется, когда Бартон отпускает руку Мэттью, чтобы отойти за аптечкой. Мёрдок порывается с места, и его снова охватывает это паническое волнение. Клинт знает, что Мэтт — человек без страха, он не может пугаться, бояться, и это выражение лица... Растерянность. Он чувствует себя и выглядит как слепой щенок, потерявшийся, бездомный, пытающийся держаться хоть чего-то, чтобы не сбиться. А когда это что-то — Клинт — исчезает, он готов ломиться в стены и разбиваться о каждый косяк, лишь бы снова найти его. И, признаться, такой Мэтт по-настоящему заставляет понервничать, угрожающе сильно напоминая только вырвавшегося на свободу сумасшедшего: трясущийся, растерянный, беззвучно шевелящий губами. Бартон сразу понимает, в чём дело.       По правде говоря, Мэтт предупреждал об этом, рассказывал ещё давно, как Каратель хорошенько накостылял ему. Когда Мёрдок вернулся, случилось то же самое: потеря ориентации в пространстве из-за утраты слуха. Судя по всему, кто-то потревожил старые раны Мэтта, которые не хотели так просто заживать, не хотели отпускать, освобождать от чувства собственной беспомощности. Клинт знал, что подобный приступ мог случиться снова, если Сорвиголову снова выведут из строя, но он не думал, что это будет настолько пугающе.       — Стой, стой, не пропадай, — просит Мэтт, шаря руками по простыне, пытаясь нащупать на одеяле хоть что-то, что можно ухватить. Клинт возвращается к кровати, потому что у Мёрдока явно проблемы с вестибулярным аппаратом: он заваливается на бок, едва только Клинт подбирается к нему, касается руками скул, берёт его лицо в ладони, закрывает уши и тесно прижимает к себе, словно доказывая, что исчезнуть просто невозможно тем более сейчас.       — Всё хорошо, Мэттью, всё в порядке, мы что-нибудь придумаем, — уверяет Бартон, надеясь, что кожей Мэтт поймёт, о чём он говорит. Мёрдок почему-то кивает, поджимает губы, смотрит влажными глазами куда-то в пространство за Клинтом, отчего тот чувствует себя неуютно, потому что ничем не может помочь.       А потом его осеняет.       «Почувствуй запах», — говорит Клинт и проводит указательным пальцем по носу Мэтта. Зарывшись руками в его волосы, он жадно обнимается, позволяя Мёрдоку спрятать лицо в изгибе чужого крепкого плеча. Он шумно втягивает воздух, улавливая дикую смесь запахов, от которых сильнее кружится голова и становится невозможно дышать от прилива ощущений.       «Почувствуй температуру», — продолжает Бартон и даёт огладить свою горячую шею. У него всегда холодная голова и руки, которыми он массирует плечи Мэтта. А Мэтт обожает именно эту шею, потому что она всегда контрастно-тёплая и желанная, восхитительная и притягательная. Около ста градусов*, не меньше. Сейчас крайне не вовремя, но Мёрдок прижимается искусанными губами к смуглой разогретой коже, целует, находит пульсирующую вену на шее и осторожно кусает её. Бартон не против, потому что чувствует, что это сейчас крайне необходимо Мэтту, и остаётся только выдохнуть, нехотя отстраняясь, когда он явно увлекается: кусает смелее, так, что останутся следы, шумно выдыхает через рот и пытается найти, где кончается футболка Клинта. Для него подобное словно универсальный антидот от любого яда, обезболивающее, только-только синтезированное и концентрированное удовольствие, способное заглушить боль. Мэтт шипит куда-то в подбородок Клинту, когда тот ощупывает его рёбра.       «Почувствуй дыхание», — заканчивает Бартон, говоря это в губы Мёрдока, который алчно целуется, закрывая глаза, как будто это поможет ему пережить безумие. Клинт был бы не против, он правда хочет продолжить, коснуться невероятно чувствительного Мэтта, огладить каждый белый шрам, но сейчас просто не время.       — Это и есть твоё зрение. Сейчас, до тех пор, пока слух не вернётся к тебе. Ясно? — спрашивает, переводя дух, Клинт, и совершенно неожиданно Мэттью кивает, словно действительно слышит.       — Мне нужно в душ. Охладиться, прийти в себя.       Бартон полностью соглашается с этим, отгоняет пленительное наваждение, помогает Мэтту подняться и доводит его до ванной, где не без хорошо скрываемого удовольствия снимает с него вещи и включает тёплую воду. Дальше всё как-то сумбурно: мыло, шум воды, антисептики, бинты и пластыри. Клинт думал на перелом, но Мэтт убедил его в обратном, поэтому воспринимать то, что случилось этой ночью, становится чуточку легче — остаётся только смотреть на утекающую окровавленную воду, ставшую подтверждением финала. Клинт неторопливо сушит волосы Мёрдока, затуманенным слепым взглядом рассматривающего его живот. Мэтту хочется забыться навсегда.       На самом деле, Клинт верил во много разных вещей и явлений. Он верил в фатум и в то же время считал, что судьбу можно изменить. Он верил, что есть события, которые должны случиться обязательно, и события, которые мы планируем себе сами, верил в карму и в то, что нам воздатся за всё, верил в бумеранг и пресловутую справедливость. Верил в дело Мэтта, который сейчас лежит на серых простынях, практически бессильный и беспомощный, пытаясь уснуть.       — Ты здесь? — тихо зовёт Мёрдок таким голосом, что Клинт зло сжимает кулаки, сдерживая ярость на обидчиков, и касается его руки, обозначая своё присутствие. Мэтт едва заметно улыбается в своей обычной манере и расслабляется.       Забавно, что возле их кровати лежит Библия. Бартон, парадоксально, в Бога не верит, Мэтт же... Ну, что тут говорить, когда Клинт лично видел, как он что-то бормочет себе под нос и крестится перед тем, как начать кого-либо избивать. Это странно, но сейчас он почти готов поверить в Создателя — просто чтобы он быстрее прекратил мучить Мёрдока и оставил его в покое.       — Как там... Боже, храни королеву? Нет, что-то не то, — усмехается сам себе Клинт, — дома слишком тихо, слишком непривычно, чтобы не попытаться пошутить — держа в руках чёрный томик. Он вспоминает единственную молитву, которую знает наизусть, потому что её проговаривает Мэтт каждый раз, когда занимается спасением жизни раненого Клинта.       В эту ночь Мёрдок спит особенно спокойно.