Медовый чай, лимонный кофе

      Они редко выбираются из дома.       Ну, в плане, не по работе. Иногда они даже не выходят за пределы спальни, что уж говорить о чём-то большем. Дело в том, что им просто ничего не нужно: хватает и тёплых вечеров у телевизора за просмотром фильма или чтения вслух, разговоров о деле и всякой ерунде, о прошлом и будущем. О детстве Мэтт, кстати, почти не говорит, хотя и упоминает как-то, что зрение потерял в девять лет и что всё сознательное детство и юность он учился.       Именно поэтому Мёрдок несколько поражается, когда под Рождество Клинт очень настойчиво предлагает прогуляться по зимней Адской Кухне. На белое Рождество рассчитывать не приходится, и, хотя снег выпадал с завидной частотой, он таял так же быстро, как терпение Клинта сходило на нет. Мэтт отлично знает вкусы Клинта, и потому его поведение кажется странным — Бартон действительно не любит выходить из дома. Клинт любит кофе, Мэтта и спать, пересматривать «Бегущего по лезвию» и кормить Лаки пиццей. Не гулять. Тем более, когда на улице зима. Ладно бы август, август Клинт обожал.       — Это сюрприз, — уточняет Бартон, натягивая на Мэтта пальто, застёгивая его на все пуговицы и заматывая шею Мэтта в тёплый шарф с забавными оленями. Сам он надевает осенне-весеннюю куртку, чьё плачевное состояние сравнимо лишь с состоянием Хиросимы в сорок пятом году. И вот после этих слов становится совсем интересно: Мэтт, смирившийся с происходящим, ловит такси и платит за него, когда Клинт говорит адрес. Мёрдок легко узнаёт: небольшой торговый центр ближе к восточной части Адской Кухни. Он там не был, кажется, никогда. Клинт, что, решил сводить его в кино?       Они поднимается на первый этаж, на второй… У Мэтта кружится голова из-за обилия запахов и общей атмосферы рождества: хвоя, сухая смола, омела и сладости. Мэтт уже давно забыл, каково это — предвкушать праздник и действительно радоваться ему. Обычно они обмениваются с Фогги чисто символическими подарками, Нельсон желает хорошего Рождества и уходит к семье.       В какой-то момент Клинт оставляет его в одиночестве на мягком, продавленном пуфе. Мэтт чутко прислушивается, пытаясь понять, где он: монотонный шум работающей техники, редкие шаги и едва различимый голос Клинта, который что-то покупает. Людей здесь, в отличие от всего переполненного торгового центра, кажется, вообще не было: у высокой стойки скрипит тканью о стеклянные стаканы бариста, чуть поодаль стоит скучающий парень со щелкающим таймером и, кажется, у кассы звенит мелочью Клинт. Мэтту становится слегка прохладно, но он практически справедливо сваливает это на то, что в помещение они зашли относительно недавно.       — Надевай, — внезапно материализуется рядом Бартон и ставит у его ног… коньки. Мэтт вслушивается в шум, осознаёт, что хочет сделать Клинт, и внезапно заражается каким-то отчаянным смехом, сотрясающим всё тело. Он поднимается с места, кутаясь в шарф, словно собирается уходить. Бартон такого поведения не понимает: падает на мягкий диванчик рядом с тем местом, где сидел Мэтт, скидывая с себя ботинки.       — Я, вообще-то, выкупил весь каток на полтора часа. Ты мог бы проявить уважение и хотя бы надеть коньки, — ехидно, но без злобы сообщает Клинт, по-лисьи щурясь. Это заявление моментально заставляет уже застёгивающего пальто Мёрдока остановиться и медленно развернуться. Он поджимает губы, возвращаясь на диванчик, и некоторое время молчит, осознавая происходящее.       — Новый Год. Зима. Цены для крытых катков особенно высоки. Много, действительно много людей хотело бы попасть сюда, и ты просто взял и выкупил его?       — Ну, да, — беззаботно заявляет Клинт, заканчивая шнуровать коньки и присаживаясь перед Мэттом на колени. Он помогает ему избавиться от сапог, снять предохранители с лезвий и почти заставляет Мэтта надеть коньки. Он удивительно бледный и словно виноватый. Клинт не обращает на это внимания, помогая ему встать и сделать пару шагов.       — Зачем? — тихо спрашивает он, держась руками за бортики. Он ярко чувствует кожей ледяной холодок, атмосферу тихого праздника и собственную неизмеримую благодарность по отношению к Бартону и его поступку.       — Потому что ты никогда не был на катке, — нехотя признаётся он, выходя на лёд. Под ними снежной стружкой остаётся след лезвий, и он умело и быстро оббегает каток по кругу, возвращаясь к замершему на месте Мэтту. Тот не видел, но слышал всё, и это вызывает такой живой жар, такой трепет, хотя Клинт всего лишь очертил круг по территории. Он невольно вспоминает, что Клинт — первоклассный гимнаст, что он частенько демонстрировал в… Ну да неважно.       — Сколько это стоило? Я отдам. Может, не сразу, но… — осторожно замечает Мэтт, аккуратно выезжая на центр катка. Он, конечно, слепой, но у него восхитительное чувство равновесия, а инстинкты развиты так, что держаться ровно ему довольно-таки легко. Против воли Бартон начинает любоваться прямой спиной и восхитительными ногами, пока до него не доходит смысл сказанного.       — Пошёл к дьяволу, Мэтт. Старк оплатил. Но ты можешь отдать мне. Натурой, — хитро щурится он и отъезжает в сторону, потому что Мэтт, прошипев что-то себе под нос — оскорбился, естественно, — начинает гнаться за ним. Весьма умело и шустро для человека, который никогда не стоял на коньках. Погоня кончается, когда Клинт не рассчитывает свои возможности: его заносит в сторону так сильно, что в итоге он падает, ударяясь виском, хрипло смеясь. Мэтт честно пытается помочь ему подняться, но в итоге вытянулся рядом с ним, вынуждая Клинта согнуться в припадке истерического хохота. Что-то подозрительно хрустнуло пластиковым скрежетом: Клинт перевернулся на бок без особого удовольствия, но не прекращая смеяться, вытащил из уха повреждённый слуховой аппарат. Мэтт тяжело вздыхает, усмехаясь и пытаясь подняться. В этот раз он всё же помогает Клинту, держа его тёплые руки и вжимая его в бортик. Бартон в примирительном жесте вскидывает ладони, вытирая влажные глаза.       — Я люблю тебя, — на одном дыхании роняет Мэтт, рассматривая с предельной внимательностью покрасневшее лицо Клинта. Тот, кажется, делает вид, что не понимает слов Мэтта, указывает пальцами на уши, мол, ничего не слышу, и ждёт чего-то ещё.       «Заткнись», — думает про себя Мёрдок, хотя Клинт ничего и не говорит, втягивая его в насыщенный поцелуй — благо, ему не нужна для этого рождественская омела.