Медовый чай, лимонный кофе

      — «Заковианский договор»?       — Ага. Так он называется. По факту же, никакой это не договор, ООН просто хочет контролировать всех мстителей, линчевателей и прочих. Наручники для таких, как мы.       — Хорошо. Давно пора.       Кажется, Клинт на том конце провода даже поперхнулся и как-то слишком резко замолчал. Тишина была слишком красноречива — Мэтту в ту же самую секунду стало как-то слегка не по себе. Одного незначительного вздоха Бартона было более чем достаточно, чтобы понять простую, но такую сложную для принятия истину: в этом вопросе их мнения не совпадают. Не то чтобы подобные противоречия были редкостью в их предельно сложных отношениях, но этот раз определенно отличается от всех предыдущих.       Мэтт, как только услышал по новостям о договоре, сразу понял, что так и будет, Клинт — тоже, но оба они были слишком упрямы, чтобы так просто отступить от попытки переубедить друг друга. Клинт, впрочем, всё равно упрямее, всегда был. У него — ветер в голове, хулиганский нрав, показная беззаботность и такой огромный груз ответственности на крепких плечах, что ему остаётся лишь улыбаться во весь рот, сиять ярче полуденного солнца и бесконечно много шутить, чтобы сохранять репутацию раздолбая. Мэтт — другой. Груз ответственности давит ему на спину, пытается сломить далеко не мягкий хребет, растоптать, скосить, сбить с ног и с толку. Мэтт не даётся, но и лицо его, всё равно доброе, не такое солнечное, да и улыбка только робко-робко прячется в тонких и острых уголках губ.       Клинт улыбается за двоих.       Клинт любит свободу и думает, что не нуждается в няньке, которая будет следить за каждым его шагом и каждой пущенной стрелой, а у Мэтта за душой необъятное по масштабам чувство вины и боль, разгрызающая плоть изнутри. Конечно же, Мэтт считает, что каждого «не такого» человека нужно контролировать, потому что без контроля они — он — могут натворить дел. Как Электра, например. Конечно, Клинт думает, что это лишнее. Мстители, Защитники, даже ученики Ксавьера, о которых знали лишь немногие, должны быть свободны в своих действиях, пока они не нарушают законы.       — Мэтт, можешь открыть дверь? Я ключи дома оставил.       И голос — такой непривычно тихий, вдумчивый — кажется острее и смертоноснее любой стрелы, пущенной когда-либо Бартоном. Мёрдок чувствует, как сердце проваливается куда-то вниз, в тартарары, прямо в горячие руки дьявола, потому что Клинт никогда не промахивается и если уж и бьёт — то всегда наверняка.       В доме становится как-то прохладно, так что хочется зябко поёжиться и как-то усмирить мурашки, волнующие кожу. Мэтт чутко прислушивается к ощущениям, хотя прекрасно понимает, что дело вовсе не в температуре, которая никак не изменилась ни после телефонного разговора, ни после того, как на первом этаже раздались первые практически бесшумные шаги.       Мэтт уже знает, что будет дальше. Он знает, что Клинт возьмёт костюм, оружие и уйдёт — с бешено стучащим, выбивающим рёберную клетку свободным сердцем и дикой соломой в выгоревших под жадно кусающимся солнцем волосах. Уйдёт в оглушающе-громкую ночь — в одну из тех, во время которых Мэтт просто физически не может спать, потому что стрекочут спрятавшиеся по углам огромных окон насекомые, гудят за окном живущие своими механическими жизнями автомобили и навязчиво дышат смогом живые даже в третьем часу улицы. И Клинт со своим неукротимым нравом станет частью этого оглушительного мира так бесшумно, как только сможет, прекрасно понимая, что мерно дышащий Мёрдок только делает вид, что спит. Станет частью — и в итоге сольётся, когда Мэтт перестанет различать его по-кошачьему мягкие шаги среди прочего шума.       Впрочем, Бартон уйдёт не сейчас, нет: сейчас он слегка поцарапает короткой щетиной щеку несколько скованного в своих действиях Мёрдока, когда переступит порог излюбленного дома, и первым делом отправится на кухню, следуя за влекущим ароматом крепкого чёрного кофе, который предусмотрительно был заварен Мэттом. Пьёт, как обычно, прямо из кувшина для кофеварки — ещё горячий, совсем живой, живее Клинта — обжигается как обычно и смотрит за тем, как Мёрдок достаёт из принесённых пакетов почти рыжие переспелые лимоны. Один из них он с помощью ножа — ловкость рук и никакого мошенничества! — превращает в россыпь золотистых колец, чтобы тут же щедро посыпать их сахаром. Клинт сидит напротив в обнимку с кувшином, смотрит на ладони Мэтта завороженно и нетерпеливо кусает обветренные губы. Впрочем, на этот раз не только нетерпеливо, но и слегка нервно: втягивая носом воздух и вздыхая как-то печально, Мёрдок ловит себя на мысли, что ощущает на языке привкус не только кислого лимона, но и соли.       Лимонные кружки неровные, с растёртыми краями, потому что лёгкий тремор — постоянный спутник красивых рук Мёрдока, да и нож давно уже затупился. Но лимонные дольки всё равно как будто светятся изнутри, если подставить их под лучи солнца перед тем, как закусить горчащей кислой коркой и запить её чёрным кофе.       Мэтт смотрит на это гастрономическое извращение и слегка натянуто улыбается, пока Клинт забавно морщится, пытаясь как-то разрядить обстановку.       Получается плохо.       Вообще-то, Мэтт ни в чём его не винит, когда ночью садится в кровати и прислушивается к тому, как тают постепенно шаги, затихает звон бьющихся друг о друга стрел в колчане. Всё можно понять. Клинт ведь не совсем по своей воле рванул в чужую страну: Стиву нужна была помощь, и Бартон просто не мог отказать старому другу. Не мог и, что самое важное, не хотел — Мэтт всегда особенно уважал Клинта за преданность в любых отношениях. Если Фогги попросил бы помощи Мёрдока, он бы примчался в любое время дня и ночи; он сорвался бы и ради Карен, и даже ради Джессики Джонс, с которой он как-то умудрился пересечься.       Вместо того, чтобы преследовать, злиться, обижаться на Бартона — вот ещё, глупость какая — Мэтт просто молится за его здоровье.       И чтобы каждая стрела — в цель; и если бить — то наверняка.