Медовый чай, лимонный кофе

      У тюрьмы посреди океана свои преимущества: свежий, всегда немного прохладный и солоноватый на вкус воздух, например, до которого всё равно не добраться; а вид из окна шикарный, просто загляденье, даже лучше, чем у самого дорогого отеля на берегу океана.       Ну, если бы в тюрьмах были окна, конечно. А если бы ещё такие, какие обычно бывают в дорогущих пятизвёздочных отелях…       Другой плюс в том, что камеры у всех отдельные, потому что, несмотря на полушутливый титул самого бесполезного мстителя (а кто на полном серьёзе так думает — идиот), недоброжелателей у Клинта навалом. Ему не хотелось бы бесславно закончить свою насыщенную приключениями жизнь в тюремной камере. Это и минус, с другой-то стороны — ни сбежать, ни деться куда-нибудь из этой металлической коробки два на два метра, даже замок не отомкнуть какими-нибудь подручными средствами, потому что им даже вилки с ложками не доверяют. Разве что в рот не заглядывают во время обеда — и на том спасибо.       Можно, конечно, по старинке вырвать ногти, но Клинту как-то не хочется — не стоит игра свеч.       Несмотря на все неудобства, Клинт преимущественно страдает только от безделья и скуки, но жаловаться по этому поводу некому. Ещё ему не хватает густого и горчащего на обожжённом языке кофе, кислых лимонов в сахарной пудре и упрёка в слепом взгляде обожаемых глаз, — стоит лишь вспомнить его, и Бартон рассудительно решает не сбегать, когда предоставляется возможность в лице Стива Роджерса. Просто удивительное благоразумие при полном отсутствии оного среди личных качеств — Клинт лишь медленно провожает взглядом Капитана, будто бы спрашивающего: «Может, пойдёшь?».       Нет. Он не пойдёт. Ни он, ни Скотт Лэнг — они оба покорно склонили буйные головы ради тех, кто им дорог, ради своих драгоценных семей. Остальные, кто тоже попал под раздачу властей, выбрав «не ту сторону», не упрекают их, просто не имеют морального права на это, уважают и понимают их выбор, как понимают и то, что эти двое не скажут ни слова, способного выдать беглецов. У остальных ведь тоже — семья. Просто они, покидая одиночные камеры и разминая затекшие от безделья кости, возвращаются к своим родным. Клинт осознаёт: если он сейчас сбежит, то вряд ли сможет безболезненно вернуться к той жизни, что теплела в самом центре Адской Кухни под чутким руководством местного Дьявола.       Клинт возвращается из тюрьмы на чёртовом острове через три мучительно долгих месяца: без сложенного втрое лука, без колчана тяжёлых стрел, приятно тянущих плечо вниз, без этого степного ветра в волосах и без свободы, которую он заложил лишь ради того, чтобы уберечь Мэтта от этого безумия.       Ключи тяжело, старчески скрипят в несмазанном замке, дверь открывается с отвратительным, но родным скрипом, и…       …его встречают.       Его встречают оглушительно громкая тишина и запах сырости.       Со сноровкой хищника Бартон осторожно входит в пустой дом, который живьём проглатывает его, погружая в такое отчаяние, что он забывает, как дышать. Воздух наполнен не кислородом, а горечью: ощущение, словно мозг начинает стремительно умирать от количества накатывающей тоски. И вместо кислорода — углекислый газ, от которого слезятся глаза. Тишина отдаёт чем-то болезненным. Клинт медленно смыкает веки, вдыхает эту боль полной грудью и сжимает руки в кулаки, так же неспешно выдыхая тяжёлый воздух.       — Лаки?       Клинт на своём веку повидал и узнал много, чтобы понимать.       — Мэтт?!       Так пахнет смерть.       Так пахнут мёртвые дома и мёртвые комнаты, такой свет проникает в мёртвые окна и растекается по мёртвому полу. Так мёртво блестят в тусклом солнечном свете немытые стёкла и гниют в корзинке на обеденном столе яблоки, которые так и остались лежать с тех самых пор, как Клинт ушёл за Капитаном. Так мёртво оседает матовая пыль на стопках бумаг, не отвеченных писем и оплаченных счетов за квартиру.       Он отгоняет от себя невесёлые мысли, как уже давно не делал — в его нелёгкой работе надежда есть единственный спасательный круг и в то же время единственный якорь, мешающий работать холодно и рационально. От надежды нервно подрагивают кончики пальцев и временами прерывается дыхание, и без того неровное, из-за чего сбивается идеальный прицел и взгляд кажется замыленным (стрелы всё равно летят в цель, словно кто-то упрямо направляет их к цели). Но всё, что касается Мэтта Мёрдока, для Клинта неизменно связано с надеждой: огромной, всепоглощающей и светлой, как летнее утро на окраине Нью-Йорка, или тонкой, ломкой, как сухая соломинка на ветру. Клинт зубами вцепляется в эту соломинку, когда в срочном порядке начинает узнавать от всех источников последние новости Большого Яблока и в частности Адской Кухни.       Джессика Джонс чернее смерти в своём алкогольном забвенье, только лиловые тени на сером шарфе, как-то послужившем маской для Мэтта, добавляют хоть какой-то краски. Да и та держится паршиво, скорее напоминая о пурпурном безумии. Джессика даже не смотрит на Клинта Бартона, бывшего Мстителя и бывшего заключённого, живущего с Мёрдоком достаточно давно, чтобы заподозрить их в каких-то отношениях, отличных от дружеских. Джессика не смотрит, потому что не может: её едва ли не наизнанку выворачивает от тоски, а ведь они с Сорвиголовой были знакомы едва ли чуть больше недели. И всё же…       «Мне говорят, мол, помни о том, сколько жизней ты спасла. Но одна, — Джессика смотрит на дно рокса, словно пытаясь найти ответ, но не поднимая голову — на Клинта невозможно смотреть, — оборвалась. И я не могу перестать думать об этом, хотя жизни обрывались и до него».       Герой Гарлема только сочувствующе качает головой, когда на пороге их с Клэр дома появляется Бартон. Клинт борется с желанием сжать челюсть крепче и сказать, что всё это ерунда и неправда. Мэтт не может так просто взять и умереть, не так, не поэтому. Не из-за чёртового взрыва. Не из-за неё.       «Он любил этот город и пожертвовал собой ради него».       В топку город.       В топку Кухню.       Этот город не стоит даже волоска Мэтта Мёрдока.       До Рэнда Клинт просто уже не доходит — у него нет ни сил, ни желания снова слышать слова, подразумевающие утрату, и видеть взгляды, полные сожаления, светлые глаза, выпрашивающие прощение: не уберегли, не помогли, не вытащили. Обрекли на бесславную смерть под обломками здания, начавшего разрушаться прямо во время смертельного танца двух дьяволов — так говорят, по крайней мере. Клинт не хочет никого винить в произошедшем (кроме себя, потому что не был рядом, и самого Мэтта, потому что он всегда был слишком уж упрямым), но невольно хмурится, когда Дэнни, глядящий прямо в глаза, заявляет, что обязательно продолжит дело Мёрдока.       Какое к чёрту дело.       Клинт натягивает капюшон на лицо и пытается не рвать на голове волосы, пытается заставить себя пройти немного дальше, но останавливается у ближайшей скамейки, присаживаясь на неё и закрывая лицо руками — что-то останавливает его здесь, не то слабость, не то просто желание отдохнуть. За спиной, кажется, церковь — одна из тех, возле мимо которых Мэтт просто не мог пройти. Клинт не обращает на такие мелочи внимания, хотя сейчас он думает, что было бы неплохо наступить на горло гордости и помолиться.       Дурацкое сердце не разрывается на части и не бьётся диким зверем о рёбра; чепуха какая-то. Странная реакция на вести о том, что кто-то настолько близкий мёртв — Клинт должен бы с ума сходить, но в голове аккуратными пластами укладывается давящая тишина, между слоями которой просачивается недоверие и вместе с тем — тревога. Такое приходит со временем, когда теряешь уже слишком многих, чтобы помнить каждого и при этом мучиться, потому что забыл. Но всё-таки самое неприятное — знать, но не понимать, как это. Разве нечто подобное может случиться с Мэттом? Разве может он оставить Кухню без присмотра?       Клинт не понимает этого, просто не понимает. Он бы сейчас зажёг сигарету, если бы курил. Но он не курит, поэтому просто задирает голову так высоко, как может, рассматривая рассекающий голубое небо надвое католический крест.       Если бог есть, то он уберёг Мэтта. Не мог не уберечь.