Медовый чай, лимонный кофе

      Боль трижды ломает тело и четырежды собирает его из осколков, неправильно сшивая части алыми старыми нитками – так, как угодно этому самому Богу, который решил протащить его за хребет по всем кругам ада. Болью наливаются лиловые синяки на огрубевшей от ран коже. Боль переполняет собой трещины между сломанными костями. Она отбивает тарантеллу кровью в висках и кипящим в груди чувством, которое прожигает изнутри и душит так сильно, змеиным кольцом обвиваясь вокруг шеи – вот-вот треснут позвонки, — что хочется кричать. Но закричать, чтобы хоть как-то унять горчащую на языке боль, тоже не получается: что-то, вроде огромной бетонной плиты, тяжело давит на грудь, не даёт не то что подняться — вдохнуть лишний раз.       Он пытается поднять с себя эту плиту, сжимая зубы в отчаянной попытке хотя бы сдвинуть тяжесть в сторону — но чем больше он пытается, тем хуже получается, тем глубже вонзается арматура в мясо. Раны омываются кровью, которая выкрашивает грязную воду в нежный розовый, стекает по костюму, лицу — её журчание подобно непрошеной колыбельной, но засыпать нельзя. Нужно встать. Нужно забыть про боль, которая трижды ломает тело и четырежды собирает его из осколков — нужно поднять эти осколки самому, нужно пересилить боль, забыть про многочисленные раны. Глупое тело не слышит доводы болящей головы. Нельзя засыпать. Нужно… Нужно…       Клинт просыпается в холодном поту. В окна бьёт, преломляясь в грязном стекле и сползая по полу к месту, на котором спит Бартон, свет от яркой неоновой вывески напротив. Хоукай трёт глаза со свойственной ему ленцой, потягиваясь на чужом диване до хруста костей и недовольно щурясь: реклама определённо хочет выжечь ему глаза ослепительной улыбкой какой-то красотки, которая настоятельно рекомендует посетить именно этого дантиста. Совершенно неудивительно, что Мэтт слепой.       Был слепым.       Холодно — не потому что шёлковые одеяла легко сползают на пол и в целом не очень-то греют, а потому что дома невероятно одиноко и мёртво. Ледяные стены некогда родного дома встречают проснувшегося равнодушием, от которого всё скручивает внутри в тугой клубок.       Он опускает босые стопы на пол, которого не хочется касаться: снизу веет почти могильным холодом, который вылизывает щиколотки и заставляет подтянуться обратно. Под ногами не то пол, не то крошево бетона и стекла вперемешку с кровью: ночной кошмар вгрызается ядовитыми зубьями в реальность, которая картинкой постапокалиптического романа рушится на глазах. Клинт не может сдвинуться с места, потому что чувствует, как тело пронзает просто невыносимая боль, она заставляет его согнуться и протянуть руки к полу, чтобы рассеять эти навязчивые галлюцинации.       Клинт сползает вниз следом за шёлковой простынёй, наспех накинутой на диван, и подтягивает колени к груди, откидывая голову назад. Свет уже не пытается выжечь номер телефона дантиста прямо на сетчатке, но всё равно раздражает, потому что мешает сосредоточиться. Хоукай закрывает глаза, но ненадолго: в сознание врываются обрывки чужого ночного кошмара, в котором боль заключает в свои крепкие, удушающие объятья. Отвратительно.       Клинт широким жестом ведёт по лицу ладонью, пытаясь согнать ночной кошмар и сонливость. Он тянет руку к столику у дивана, нащупывает телефон и, щурясь, проверяет время: третий час. Чёрт возьми.       Он знает, что ему не ответят, но всё равно набирает знакомый до боли в кончиках пальцев, стёртых упругой тетивой, телефонный номер. Гудки в телефоне равнозначны биению часов: если в первом ещё слышатся нотки какой-то надежды, то на двенадцатый она растворяется вместе с навязчивой вибрацией мелодией звонка («Клинт, Клинт, Клинт, Клинт»), раздающегося из спальни Мёрдока, где заряжается его телефон. Конечно, Мэтт не ответит.       — Алло?       «Абонент занят или временно недоступен».       На что только Клинт надеется?       В высокие небольшие окна пробивается свет, едва касаясь четырёх стен помещения, но раненый бок всё равно слегка нагревается под солнцем, и Мёрдок переворачивается, морщась от боли в сломанных рёбрах. Он весь — в упаковке из бинтов, немного грязных, местами в пятнах крови, переломанный и сшитый по-новому. От медикаментозного запаха кружится голова и звенит в ушах: тошнотворные ощущения, с которыми бороться удаётся с трудом. Он бессмысленно открывает и прикрывает глаза снова.       Ничего не видно.       Ничего не слышно.       В церкви очень тихо. Мэтт пытается прийти в чувство, прислушиваясь, но слух подводит, и он не может понять, где он, как он, что он. Ведёт широкой ладонью по стянутой бинтами груди, задерживает ладонь чуть выше солнечного сплетения, пытаясь кожей ощутить тепло живого тела под пальцами — но вместо этого ощущает лишь едва различимую вибрацию и оглушительно-громкий стук бойкого сердца, которое отбивает глупо и навязчиво: «Жив, жив, жив, жив».       Он приподнимается на острых локтях, пытаясь понять, когда успел умереть.       Краски очень быстро выцветают из жизни. Сначала, конечно, пропадает красный: растворяется в серости Нью-Йорка, тонет в бесконечных осенних дождях, в которых даже багрово-рыжие листья увядающих деревьев кажутся просто грязной и непривлекательной кашей. Клинт как-то случайно режется утром на кухне и бессмысленно смотрит на кровоточащий порез, из которого льётся не красное, но чёрное и отравленное. Лаки едва приподнимает в последнее время постоянно опущенные уши и подходит, утыкаясь носом в шершавые ладони, теплым языком слизывая кровь, чтобы остановилась. Бартон смотрит на собаку и морщится от того, как начинает щипать в носу и чешутся уголки глаз. Лаки не понимает, что сделал не так: тычется мокрой мордой в запястья и едва слышно скулит, пока Клинт пытается перестроить боль внутри себя хоть во что-то жизнеспособное.       Получается скверно.       Потом в квартире заканчивается мёд.       Пропали и лимоны, так что кофе, вечно остывший, какой-то разбавленный и вообще пресный, стал совсем паршивый, но Клинт уже давно не чувствовал ни вкусов, ни запахов. В кружке напротив остывал крепкий чай, на дне которого ещё оставалась не растворившаяся до конца последняя порция мёда, но Клинт к нему благоразумно не прикасался — потому что не его — и будто бы выжидал, когда Мэтт вернётся в квартиру, скинет эти свои щегольские начищенные туфли, упадёт на пол под весом счастливого Лаки, который сейчас удобно устроился в ногах Клинта, почти лежащего лицом на столе и не понимающего, что, чёрт возьми, происходит с этим миром и почему всё не может быть нормально. Как у всех. Неужели он заслужил это? Они?       Пальцы привычно настукивают по экрану барабанную партию из нескольких цифр, после которых следуют уже такие привычные гудки. У него — очередная минута, одна из тысяч уже прожитых после гибели Мэтта, во время которой он может смириться со случившимся. Он набирает номер Мэтта, почёсывая Лаки за ухом. Глупая надежда только укрепляется на третьем гудке, хотя, как и раньше, Клинт слышит, как разрывается телефон Мёрдока в соседней комнате.       — Алло?       «Абонент занят или временно недоступен».       Клинт выливает чай в раковину.       Есть ошибки, которые нельзя повторять — Мёрдок усвоил этот урок не с первого раза, но всё же усвоил, однако ходить по острию ножа не перестал, раня и себя, и других ещё глубже. Он пытался отворачиваться и закрывать сосредоточенное лицо козырьком кепки, чтобы не привлекать к себе слишком красивых и слишком внимательных глаз человека, который всегда видел и чувствовал больше других. Мэтт сидел неподалёку, затерявшись в толпе заскочивших на обед в китайский ресторанчик с пёстрыми алыми крышами — Клинт видел их кромешно-чёрными, — но благоразумно молчал, не втягивая и Клинта в свои разборки: нужно сначала закончить со своими делами, а потом уже возвращаться. Нужно не обращать внимания на то, что от Клинта веет этим всепоглощающем горем, что у него на душе бесконечный дождь, что даже сердце его бьётся, кажется, реже обычного.       Мэтт заходит домой за мелкими вещами. Спотыкается о кроссовок Клинта, почти падает под лай радостного Лаки и лишь умоляет его быть тише. Пёс наклоняет голову в сторону и любопытно поскуливает, пока Мёрдок в спешке думает, где оставил свою старую маску.       Иногда Клинт хочет, чтобы вместо потолка над комнатой Мэтта было открытое небо. Плевать, что зимой, наверное, будет ужасно холодно, но лучше уж смотреть на чёрное бархатное небо, местами стянутое густыми тучами, на редко поблескивающие в просветах звёзды, которые трудно разглядеть в городе. Лучше вот это вот всё, а не потолок, испещрённый россыпью мелких трещинок, каждую из которых Клинт успел изучить и запомнить так, что мог бы идеально повторить рисунок на бумаге. Он глупо лежал в постели Мёрдока в его немного большой футболке, накинутой на голое тело, и просто смотрел в потолок, хотя очень долго пытался оттянуть этот момент. Слухи о новом мстителе доходили и до такого затворника в стенах собственного горя, как Клинт, но ему было не до всякой ерунды.       Телефон в руках дрожит, пальцы скользят от кнопки к кнопке мучительно медленно, и Бартон обещает себе: это последний раз.       На седьмом гудке его скручивает в узел, из которого не выпутаться, если не убиться окончательно.       — Алло?       Клинт выдыхает, не дождавшись восьмого гудка.       — Завари чай. Я скоро буду.