Дымом изъеденный

      Восемьдесят восемь минут.       Сидеть в соседнем кресле, ловить чужое дыхание и жалеть, что нельзя даже накрыть руку, лежащую на подлокотнике, своей. Нельзя сжать крепче. Вообще нельзя коснуться.       Восемьдесят восемь минут скучного фильма в кинотеатре и столько же — на то, чтобы прислушиваться к мягкому хрусту попкорна и жалеть, что они не могут есть его из одного ведёрка. Восемьдесят восемь минут размышлений по поводу того, что походы в кино могли бы быть совсем иными.       Восемьдесят восемь минут, и уже где-то под конец увидеть на экране страстный — до мурашек по коже — поцелуй. Хмыкнуть, следуя примеру Бельфегора, вздёрнуть нос, поморщиться, будто увидел что-то постыдное, и всё-таки почувствовать, как по сердцу вдоль, поперёк, а потом навылет проходит настолько острый невидимый нож, чтобы до боли стиснуть зубы, заломать пальцы и молчать. Всегда молчать.       Люди на экране могут.       Фран и Бельфегор — нет.       Потому что последний — именно тот тип, который всё время закатывает глаза, когда речь заходит о том, что кто-то называет любовью, кто-то — привязанностью, а кто-то — просто чувством. Потому что последнему это всё не нужно и никогда не будет.       Восемьдесят восемь минут молчания.       Восемьдесят восемь минут скучного чувственного сопливого фильма.