Whoever I sang for (One) The Song of Changes

(Держит)

Поначалу в моих снах присутствует мало ясного содержания – лишь чёткая хронология. Мой сбитый с толку разум подкидывает мне укороченные версии эпизодов самого недавнего времени. Вот – я пою для Парня из бара, который внимает мне с многообразием самых разных эмоций, значение которых мне не распознать. Вот – я выступаю уже перед Эйприл, и та хлопает в ладоши, и поощрительно улыбается мне. В её взгляде – настолько откровенно-дружелюбное «Добро пожаловать», что я невольно расслабляюсь и улыбаюсь в ответ не менее широкой улыбкой, как старой подруге. Вот – в “B-Rhodes-way” приходят с первой проверкой. Это небольшая группка хмурых лиц мужского пола, кажется, из налоговой. Они кружат вокруг мисс Ро, как стая проголодавшихся грифов в надежде на скорую поживу мертвечиной. Вот уже – моё последнее выступление в клубе, провальное и рассеянное; своеобразно красивое лицо Хантера в толпе посетителей выделяется особенно ярко, словно на него нарочно направлен искусственно светящийся неоновый указатель. Вот – салон автомобиля Карофски, и Дэйв неуклюже пытается меня поучать. Вот – прелестное личико малышки Энни Ченг, детский сон витает над ним в воздухе лёгкой дымкой, вплетаясь в напеваемые мной слова почти-колыбельной. Вот – присутствие Себастьяна незаметно исчезает, и на его месте – только ароматный ворох розовых лепестков. А вот – он снова появляется, поёт чудную песню, что наваливается на меня мёртвым грузом, или будто ненароком, как нечто обыденное, открывает мне страшную правду; яркие травяные запахи умирают вокруг нас, мне хочется кричать, меня толкают на землю. Моё тело колотит крупная дрожь, она, как заведённая, незримой рябью носится то вверх, то вниз по моему позвоночнику. Себастьян даёт мне разрешение уйти, но, на деле, это никакое не великодушие. Он просто хочет лишний раз заявить на меня свои права. И теперь уже – окончательно. Шугар пытается помочь мне (она даже бьёт меня, хотя отвешивать пощёчины – совершенно не в её стиле). Но эта девочка не всесильна, и ей меня не спасти, так что она лишь машет мне рукой на прощание, да шепчет одними губами напутствие, на удачу. В любом случае, это не срабатывает: квартира моя оказывается уже чужой. В ней пусто и холодно так, что зубы сводит. Я отказываюсь верить в происходящее, и не хочу уходить, словно некогда родные стены могут как-то оградить меня от постороннего вмешательства, и прибегает встревоженная Шелби, чтобы всё объяснить мне лично. На её лице – деловое, строгое выражение, за которым тщательно прячутся любые возможные слабости и искренние эмоции. Шелби Коркоран сейчас – закодированная на одно-единственное действие машина; исправный механизм, рассчитанный на успешность миссии. Я пытаюсь спорить, и это бесполезно. Шелби незаметно, но верно теснит меня к выходу. Она хочет, чтобы я послушался. Хочет, чтобы я уехал – навсегда. По её словам, мои вещи уже давным-давно собраны и, в целости и сохранности, отправлены в мой новый дом. Этот дом красив, просторен, комфортабелен, респектабелен. Там два этажа, наполненных жизнью, и одинокий мезонин, куда никто не ходит. Там даже тоже есть подвал, хотя я лично туда не спускался – никогда не возникало ни повода, ни, признаться, желания. К тому дому примыкает обширная площадка, и внутренний двор, и три фонтана, и шикарный запущенный сад. Зовётся мой новый дом Смайт-Мэнором. Меня там ждут. Очень ждут. Я, словно в последней попытке задержаться, вцепляюсь пальцами в косяк на выходе из моего прежнего жилища, я силюсь найти какой-то аргумент в пользу того, чтобы остаться. Шелби, – хочу сказать я. Одумайтесь, мэм, пожалуйста. Я ведь лучший Ваш квартирант. Я тихий и вежливый. Я всегда плачу вовремя за аренду. Я, в конце концов, нравлюсь Вам! Но сказать я ничего не успеваю, потому что безукоризненно-профессиональная маска на лице домовладелицы даёт трещину. Через эту трещину на меня смотрит смертельный страх самой высокой пробы. Мои пальцы сами собой разжимаются. - Я Вас прошу, мистер Хаммел, – негромко обращается ко мне Шелби; в её интонациях – неприкрытая мольба, отчаянное воззвание, заставляющее сильный голос с хорошо поставленной артикуляцией утихать до невнятного шёпота. – Я прошу, Курт, у меня ведь ребёнок!.. Да, - думаю я, до странности спокойно и отстранённо. У неё ребёнок, это так. Маленькая девочка. Любимая дочка. Таким нельзя рисковать. Уж точно не ради чужого парня, пусть тот и вызывает симпатию. Всё просто: его проблемы – это только его проблемы. Следствие его собственной глупости, податливости и неспособности вовремя принять верное решение. Шелби не обязана отвечать за это. Тем более, не обязана Бет. Они – не причём, они имеют право на счастливую жизнь в безопасности и довольстве. Я киваю своим мыслям. И, наконец, побеждённый, ухожу. На улице меня дожидаются; личности сплошь знакомые. Сэм Эванс тушит окурок недокуренной сигареты под подошвой, и отводит от меня чуть виноватые глаза, и стремительно прячется в кабине автомобиля, словно, задержись он снаружи ещё хоть на минутку, я обрушу на него какие-то обвинения. А, собственно, какие? В неумении помочь? В пособничестве? В верной службе Хозяину? Ничего такого я ему не скажу, ибо нет смысла. Он уже часть этого. Я не вправе его за что-то винить – работа у него такая. Мне не хочется конфликтовать и с Карофски, который при моём появлении бросает наматывать нервозные круги вокруг машины и уставляется на меня. В его взгляде – не то непонимание, не то жалость, не то презрение. Мне недосуг копаться в этом. Он волен думать обо мне всё, что заблагорассудится. Зато, мне слегка любопытно, какую функцию Дэйв выполняет в моём «переезде»? Прислан, чтобы, в случае оказания мной особо активного сопротивления, привезти меня силой?.. А что, было бы эффектно, не спорю. У Лимузина открывается дверца со стороны пассажирского отсека, оттуда, вопреки моему ожиданию, показывается Дастин Гулсби. Он не выходит из салона, но выглядывает и рукой манит меня внутрь. Я, с обречённостью смертника перед электрическим стулом, забираюсь на сидение напротив него. Карофски громко захлопывает за мной дверь, лоб Дастина хмурится из-за лишнего шума; в сдержанном лице мужчины проглядывает секундное раздражение на всю ситуацию в целом: как же, он ведь тоже мистер Большая Шишка, главный заместитель, правая рука, и вот – послан отконвоировать до места назначения непокорного мальчишку! Бедняжка Дастин, эх, что за незадача! Впору пожалеть несчастного, и я усмехаюсь не без неприязни. Гулсби не может не заметить этой гримасы, хотя я и стараюсь сидеть – прятаться – в самой затенённой части салона. Он бормочет мне что-то о новоселье и об адресованной ему просьбе сопровождать. «Сопровождение». Какое отличное слово, согласитесь? Такое учтивое. Корректное. Насквозь лживое. Как и многое в моей жизни. Дастин продолжает с отточенным годами безразличием говорить со мной на светские темы, словно мы просто собрались на послеобеденную беседу по обоюдному согласию. Я стараюсь сосредоточиться на его словах, чтобы как можно дальше отсрочить болезненное понимание конечной точки маршрута, который проходит Лимузин. Видимо, мой тоскливый взгляд, бросаемый за окно раз за разом, говорит Дастину о чём-то, потому что мужчина, не отвлекаясь от своего монолога, замаскированного под диалог, дотягивается до пульта управления. В следующий момент с ненавязчивым щелчком западают вниз фиксаторы дверей. Я хмыкаю и с насмешливой вежливостью делаю вид, что не замечаю этой нелепой манипуляции. Он что, опасается, что я сигану из машины на полном ходу?.. Через какое-то время, слишком короткое, слишком жесткое, я уже в Мэноре. У меня нет никакого желания входить, но у меня не так много вариантов. Так что, мои ноги несут меня сами, и я успешно пренебрегаю присутствием сопровождающего, который ещё недолго следует за мной, и внимательными взглядами прислуги, которые, кажется, целыми толпами высыпают у меня на пути. Не знаю, что им было сказано Хозяином о моём переезде. Впрочем, выяснять мне не хочется. Я отмечаю только, что глаза у Мерседес тоже виноватые, как и у Сэма, словно эти двое разбираются в происходящем больше остальных, но не могут найти способа вмешаться. А Шеннон вообще не выходит меня встречать. Я почти радуюсь этому: она не станет свидетельницей подобного унижения. И на том спасибо. Себастьяна, кстати, дома нет. И это хорошо, на самом деле. Более чем хорошо. Я бы не расстроился, если бы он не возвращался ещё пару ближайших лет. Всю мою оставшуюся жизнь, если быть предельно точным. Хотя, конечно, такого-то никак не случится. В конце концов, Себастьян провёл такую неслабую работу, чтобы заполучить меня сюда, совсем не для того, чтобы потом самому не появляться. Сейчас, скорее всего, он не показывается на глаза, несмотря на жгучее желание быть рядом со мной, единственно затем, чтобы дать мне время прийти в себя, свыкнуться с переменами в своей жизни и, возможно, внутренне пережить какой-нибудь деструктивный порыв, вроде – броситься на Смайта с ножом. Но долго его отсутствие, к сожалению, не продлится. Как-то по наитию, я пересекаю коридоры, миную лестницы и оказываюсь в выгодно безлюдном мезонине. Комната ощущается наиболее близкой мне сейчас по настроению, а своим небольшим размером напоминает мне (некогда мою) квартирку, и во всём Мэноре не найдётся места, способного удовлетворить меня больше. Я опускаю дверцу люка, отгораживаясь от остального дома. Опускаюсь на некрашеный деревянный пол, заваливаюсь на бок, как раненный, и подтягиваю к животу ноги, обнимая их руками. Так, занимая минимум места, я лежу без движения, с плотно зажмуренными глазами. И вот вдруг – картинка меняется, прямо под моими сомкнутыми веками или… я, на самом деле, гляжу во все глаза?.. Ведь нахожусь я уже в совершенно другом месте. Кажется, это неподалёку от главного госпиталя в Вестервилле, точнее, его диагностического корпуса. Здание это массивное, но выкрашенное в светлые тона, словно те, кто продумывали его дизайн, надеялись, что жизнерадостные цвета стен и крыши внушат больным, пришедшим сюда, хороший настрой, невзирая на наименование заболевания, что значится в их медкартах. Я же разглядываю корпус со смесью озабоченности и неприязни. Точка зрения у меня сейчас несколько странная: я уже отвык от такого низкого уровня взгляда, но постепенно до меня доходит положение вещей. Я совсем мал, мне шесть лет. Сегодня с мамочкой случилась беда, и её впервые увезли без сознания на карете скорой помощи. Мы с папочкой, разумеется, отправились с ней. Мамочка лежала на каталке, бледная и поникшая, вокруг неё суетилась пара врачей, а папочка сидел в уголке – я ещё ни разу в жизни не видел его настолько перепуганным. Я даже взял его за руку, но он вряд ли это заметил. Потом, когда мы уже прибыли в госпиталь (Вестервилльский, ведь здесь лучше оборудование и более компетентные доктора, чем у нас в Лайме), мамочку увезли куда-то, папочка, разумеется, ринулся следом, будто привязанный к мамочке невидимой ниточкой, а я в полной растерянности остался посреди коридора. Я не мог пойти с ними, не мог и бросить их, чтобы самостоятельно вернуться домой. Я не мог ничегошеньки. И эта беспомощность мучила, она будто бы сверлила мои коленные чашечки, заставляя ноги подгибаться. Казалось, я сейчас тоже упаду, как мамочка. Только это было ни к чему. Здесь всем хватало проблем и без моего недомогания. Чувствуя себя отвратительно, то ли злясь на что-то, то ли элементарно паникуя, я выбежал вон. Снаружи, петляя между теплицами, за которыми ухаживали стационарные больные из тех, что поздоровее, я заплутал. Мне вдруг остро захотелось вернуться, найти родителей. Если я не умел как-то помочь им, то хотел хотя бы быть подле них. Но дороги назад найти никак не получается, и я готов разреветься. Остановившись посреди дорожки, я опускаюсь на корточки и прячу лицо в ладошках. - Хэй. Ты ведь не собираешься плакать, верно? – спрашивает у меня участливый голос откуда-то сверху. Я шмыгаю носом, но изо всех сил тщусь держать себя в руках. - Нет? - Молодец, – хвалят меня за стойкость, которой во мне на самом деле не находится. Я поднимаю лицо и встречаюсь с искристым тёмно-карим взглядом больших глаз. В них ни на секунду не замирает удивительная живость. И что-то ещё. Что-то неуловимо знакомое. Я видел это раньше (и позже) в других глазах, кристально-светлых, голубоватых, непонятных. Я не могу нормально сосредоточиться на вёртком воспоминании. Вместо этого, я разглядываю проявившего ко мне душевное внимание молодого человека. Это симпатичный смугловатый мальчик, постарше меня – лет около четырнадцати, наверное, - довольно высокий для своего возраста, крепко сбитый, с добродушным пухленьким лицом овальной формы. На нём начищенные до блеска чёрные ботинки и синие отглаженные брюки, очень официальные, однако, белая рубашка выпущена небрежно и расстёгнута в нескольких верхних пуговицах, галстук и вовсе развязан и вяло болтается на груди по обе стороны от воротника, а пиджак небрежно заброшен за плечо. Причёска мальчика и вовсе буквально кричит о не формальности его деятельности здесь: буйные чёрные кудри окружают голову ореолом, уморительно торчат во все стороны; солнечные лучики путаются в них, множат мелкие блики на остаточных следах средства для укладки, что ещё заметны на отдельных прядках. В целом, это зрелище меня забавляет. На какую-то секунду я забываю о собственных тревогах и хихикаю. Мальчик довольно улыбается мне в ответ; кажется, солнце блуждает не только в его волосах, ибо улыбка его буквально светится. Возможно, если бы к тому времени мне уже кто-то рассказал о возможности существования у человека ауры, я подумал бы, что вижу именно её. - Что ты здесь делаешь? – интересуется у меня удивительный мальчик. И это резко опускает меня с небес на землю. Я разом вспоминаю все неприятности, что приключились за день, и мрачнею. - Моя мамочка приболела, – толкую я. Взор мальчика наполняется сочувствием, но он не перебивает меня. – А я не могу ей помочь. Я хотел бы, чтобы – пуф! – я эмоционально взмахиваю руками, – и все её хвори долой. Но я не умею. - Я пока тоже, – грустно кивает мальчик. Нечто в его ответе смутно меня затрагивает, и я переспрашиваю, подумав: - ‘Пока’? - Оу! – сконфуженный собственной болтливостью, восклицает тот и частит торопливо. – Я просто…многое умею, самого разного, а Куп говорит, есть вероятность, что со временем я научусь новым…э-э-э, трюкам. - И лечить научишься? – шёпотом вопрошаю я со странной надеждой. Мальчик неуверенно кивает, пока я прикидываю, сколько времени ему понадобиться на освоение «новых трюков» и как мне уговорить мамочку обратиться за помощью к незнакомому человеку, который, к тому же, даже школу ещё наверняка не успел закончить. До высококвалифицированного медика ему явно далеко. - Так почему ты именно здесь? – мальчик не намеренно переводит разговор в другое русло – по всему видно, что его действительно беспокоит факт того, что шестилетний малыш разгуливает тут в одиночестве. - Папочка так переживал за мамочку, что и не глядел в мою сторону. Так что я убежал, – признаюсь я, пристыженный собственной трусостью. – И заблудился. Отведи меня к папочке? – прошу я вдруг. Этот незнакомец вызывает безграничное доверие. У него под кожей – солнечный свет, который я ощущаю, когда мальчик берёт меня за руку. Поэтому я пошёл бы за ним безропотно, куда бы тот ни повёл. А мальчик ведёт меня к диагностическому корпусу, полагая, что для обследований мою мамочку будут держать именно здесь. Из главного входа гурьбой высыпает толпа мальчишек в таких же брюках, как и у моего спасителя. Брюки некоторых безвкусно закатаны до коленок на манер шортов. Судя по общей расхристанности наружности ребят, создаётся впечатление, будто они в иное время обречены на такую строгую обязательность внешнего вида, что в свободные часы намеренно дерзко добавляют себе неаккуратности. Числом мальчишек около дюжины, и все они приближаются к нам. Я не пугаюсь, не жду нападения, ничего такого, но мои пальчики автоматически сжимают ладонь провожающего крепче. Тот успокаивающе пожимает мою руку в ответ. - Где тебя носило? – раздражённо интересуется у него шедший впереди светловолосый паренёк, начисто игнорируя меня. – Мы всё здание обошли, пока тебя искали! - Я… – кудрявый мальчик открывает рот, чтобы ответить, но тут внезапно словно бы сам понимает, что не знает причины своей отлучки. Громко сомкнув челюсти, он смотрит на меня – теперь удивлённо – и какие-то несколько секунд молчит, пытаясь для самого себя определить ответ. – …Не знаю. Просто…кто-то оказался в беде, вот и всё. Ребёнок потерялся. - Так ты плач услышал или что? – уточняет другой его приятель, темнокожий и коренастый. - Да нет, вообще-то, – ещё более задумчиво отзывается мой мальчик, продолжая разглядывать меня; я невинно хлопаю на него ресницами. – Хотя…хм, вроде того? - Ладно, разобрались. – Заключает недовольный блондин, фыркая. – Ты у нас мать Тереза [1] в блейзере и не можешь пройти мимо хнычущей малолетки, всё с тобой ясно, Андерсон. А теперь мы можем уже, наконец, уйти? Скоро наш автобус, пропустим – придётся пешком пилить в другой конец города. Тут, если ты запамятовал, не все могут позволить себе разъезжать по округе на машине с личным шофёром. - Но как же я его брошу?.. – несогласно мотает головой мальчик, всё ещё держащий меня за руку. Я уже подумываю высвободить свою ладонь, чтобы не компрометировать такого славного юношу перед его школьными друзьями. Да и мороки ему будет меньше, если я сам уйду на поиски… Словно слыша эти мои мысли, светловолосый вредина снова вмешивается: - Сдай малявку дежурной медсестре, всего-то и дел! Пусть сами ищут его родителей. Тебя ему в няни не нанимали, или я что-то пропустил? - Джефф, чего ты сучишься по поводу и без? ПМС у тебя, что ли? – бормочет мой мальчик, и остальные хихикают. Я не понимаю смысла шутки, но одно только обиженно перекошенное лицо блондина стоит того, чтобы посмеяться вместе со всеми. Джефф, очевидно, замечает мою неуместную веселость, так как смотреть на меня он начинает ещё менее дружелюбно. Смех мгновенно застревает у меня в горле, и я испуганно жмусь к боку кудрявого мальчика. - Вы идите к автобусу, парни, – говорит тот, окончательно решив для себя. – А-то вправду пропустите его, потом будете полдня до общежития тащиться, нам Джефф всю плешь проест из-за этого. – Все снова смеются, а упомянутый блондин гордо разворачивается и уходит, не дожидаясь окончания речи. – Я задержусь, помогу мальцу. Нехорошо одного его бросать – маленький он ещё, и мама у него болеет, да и… Он не договаривает, обрывая сам себя, словно есть что-то важное, что нельзя озвучивать вслух при посторонних. Попрощавшись, ватага ребят отправляется следом за Джеффом, а мы двое остаёмся. Я хочу поблагодарить за помощь и ещё много чего сказать, но как-то теряюсь. А затем мы заходим внутрь, и мне сразу становится не до того: мой папочка возле стойки регистрации о чём-то ожесточённо ругается с дежурной. Возле них толпятся несколько встревоженных человек санитаров и охраны. - …уследить за шестилетним ребёнком!! – заканчивает папочка грозно какой-то свой гневный спич, обращённый ко всем ним разом. – Да такое же просто… КУРТ! – вопит он, когда замечает меня. Сначала мне кажется, что он страшно зол на меня, но потом я вглядываюсь в него внимательнее, и понимаю, что – нет: ему просто страшно. Я чем-то явно напугал его, почти так же, как мамочкин обморок, хотя видит бог, я ума не приложу, что я мог учудить? Ну, ушёл без предупреждения, что такого-то? Папочке тогда было не до меня, да и я ведь остался не один. Ничего бы со мной не случилось! Вот только остаётся открытым вопрос, как бы объяснить истинную ситуацию папочке, который хищным коршуном стремительно приближается к нам, оставив успокоено переведших дух местных работников позади. Мой провожатый как-то инстинктивно шагает вперёд, словно намереваясь закрыть собой. Однако нет ведь никакой реальной необходимости в этом. - И куда же ты отправился, самостоятельный ты мой? – допрашивает папочка сердито. Я не успеваю ответить, как он почти без перехода обращается к мальчику, зачем-то стоящему передо мной. – Ты! Тебя я не знаю. Ты увёл моего сына?! - Нет, я его привёл. – Поправляет тот – спокойно и ровно, словно бы мой папочка и не пугал до чёртиков, когда хотел. - Ну да, – проговаривает папочка, рассматривая незнакомого мальчика с остаточной подозрительностью. – Откуда привёл? - Прости! Я заблудился, – едва слышно выдаю я почти невпопад из-за волнения, и мальчик подтверждает: - Он распереживался, побежал, куда глаза глядят, а когда успокоился, не смог вспомнить дорогу обратно. Я был здесь с одноклассниками на ежегодном медицинском осмотре, увидел его затруднение и решил помочь найти Вас. Вы его не ругайте, он не нарочно. - Ну да, – повторяет папочка, уже спокойнее. Словно чувствуя это, мальчик отходит, и я несколько несмело приближаюсь к папочке. - Ты хотя бы представляешь, как я испугался, когда понял, что ты пропал? – с чувством говорит он, присаживаясь на корточки, чтобы поглядеть мне в глаза. – Вот ты идёшь за мной хвостиком, а в следующую секунду – тебя уже нет. Я думал, что с ума сойду! - Извини меня, – шепчу я ещё тише, чем прежде, и, кажется, снова готов заплакать. Я ведь совершенно не хотел причинять беспокойства. Особенно учитывая, что мамочка… Точно. Спохватившись, я быстро интересуюсь: – Как мамочка? – и перестаю дышать в ожидании ответа. Папочка хмурится на секунду, но затем быстро очищает лицо от лишних эмоций. - Всё хорошо. Нашей мамочке гораздо лучше. Она останется здесь на денёк-два, для пущей верности. Врачи понаблюдают её, сделают несколько анализов, чтобы знать наверняка, что наша мама здорова. А потом она вернётся домой, сынок, обещаю. Всё будет отлично. Я почти готов спросить, кого именно он сейчас пытается убедить – меня или себя, - но вовремя сдерживаюсь, просто обнимая папочку. Тот явно ощущает себя слегка неловко из-за этого, так что я отстраняюсь как можно быстрее. С мамочкой в этом плане было бы куда проще. Но её тут нет. - А, кстати, ты. – Не менее неловко заговаривает папочка, выпрямляясь и глядя на мальчика, который деликатно отошёл в сторонку, пока мы говорили. Услышав, что к нему обращаются, тот снова подходит ближе и обезоруживающе улыбается папочке. От этой улыбки вновь исходит почти физически ощутимое тепло, она даже чуть припекает, впрочем, без опасности нанесения ожогов или ультрафиолетового облучения. Мне определённо по душе этот мальчик, даже папа не остаётся равнодушным, когда продолжает. – Спасибо, парень. Что привёл Курта. Мало ли что могло случиться, а ты…хорошо поступил, что не бросил его. - Я бы никогда не оставил малыша в беде, сэр, – абсолютно искренне заверяет мальчик. - Это похвально. Ещё раз спасибо. Неизвестный спаситель снова коротко склоняет голову – мол, не стоит благодарности, - улыбчиво машет мне рукой на прощание, после чего уходит. Я гляжу ему вслед, замечая, что он несколько раз оборачивается на меня с любопытством и задумчивостью, что появилась в нём некоторое время назад, когда он осознал, что не имеет представления, как вышел на меня, отделившись от толпы своих друзей. Он последнюю секунду вглядывается в меня так, словно есть во мне что-то необъяснимое, но затем отворачивается, автоматические двери смыкаются за его спиной, и он пропадает из поля моего зрения. - Пойдём-ка, дружище, навестим нашу маму, – предлагает мне папочка, по привычке прошлых лет беря меня на руки, словно мне всё ещё три. На самом деле, я уже взрослый джентльмен, но папочка намедни из-за меня (а точнее, из-за моего исчезновения) пережил немало жутких минут, так что можно сказать, я ему должен. Поэтому я позволяю ему нести меня, как маленького, пока он предполагает вслух, закончила ли мамочка уже тест, который проходила, когда он оставил её с полчаса назад, или нас к ней ещё не пустят. Папочка уносит меня, пользующегося этой позой, чтобы невозбранно обнимать родителя за шею. Но в то же время я… Я остался в приёмной госпиталя, где служители уже пришли в себя после устроенного отцом переполоха. Мой рост снова привычно высокий, и с этой точки обозревать мир казалось значительно удобнее. Запахи, правда, я начинал слышать несколько неразборчивее, словно воспоминание стало включать в себя ограничения, когда подошло к концу. Цвета больничного зала тоже сделались тусклее. Человеческие фигуры замерли. Я поозирался немного, привыкая к новым ощущениям. И вот тут-то знакомый голос снова и зазвучал, непонятно откуда неподалёку: - Н-даааа. А я и запамятовал, что мы, оказывается, уже виделись. Я хмыкнул: немудрено. Это был не такой уж и судьбоносный эпизод. К тому же, довольно давний. - Я тоже это не особенно запомнил, – признал я. – Просто, видимо, подсознание среагировало, вот и обратило моё внимание на то, что случилось тогда, в 2009-ом. - И ты решил показать это мне? – догадался Парень из бара. - Скорее, я решил позволить тебе подглядывать. - Умно. Мы помолчали, но пауза была наполнена смехом. Так и не высмеянным, правда. - Знаешь, с твоей стороны больше неуместно прятаться. – Попробовал я дерзнуть, ни на что особенно не надеясь. – Какой в этом смысл теперь? Я уже знаю, как ты выглядишь. Ну, по крайней мере, как ты выглядел тринадцать лет назад. - Окей, – неожиданно отозвался тот, и я сперва не поверил своим ушам: он согласился? Так быстро? Неужели?.. Но он подтвердил, что я не ослышался. – В принципе, это и раньше не имело уж слишком много смысла, так что, хм, твоя взяла. Я снова огляделся вокруг, чтобы стать свидетелем, как парень – вот так, не таясь, при свете вымышленного дня – выбирается… из-под регистрационной стойки. Я даже задержал дыхание, честно стараясь утерпеть. Но долго не вышло, и я всё-таки, прыснув, рассмеялся. Нет, разумеется, во внешности его не было ничего смешного, напротив, Парень из бара был невероятно хорош собой, выглядя как бы улучшенной версией себя четырнадцатилетнего. И было чем полюбоваться. Однако… - Серьёзно? – всё ещё хохоча, выдавил я с трудом. – Ты всё это время просидел ТАМ? - Прекращай смеяться, Курт! – приказал тот, дуясь. – А не то… - Не то – что? Залезешь обратно под конторку? - Ну правда, прекращай! – возмутился парень, когда после его угрозы я лишь зашёлся смехом ещё сильнее прежнего. – Курт. Уйду ведь. – Предупредил он, нарочито сердито щурясь на меня, и я, наконец, стал успокаиваться. - Прости, прости, останься. – Попросил я, спустя минуту. Парень покивал, извиняя меня. – Классно выглядишь, кстати. – Продолжил я без стеснения. Может, потом, анализируя своё нынешнее поведение, я умру от смущения, но сейчас мне было спокойно и легко. – Ты совершенно точно НЕ Эрик. Я был прав. - Я никогда и не утверждал обратного, – заметил мой собеседник, улыбаясь. - Тогда к чему были эти прятки? - Я думал, так будет проще. – Парень пожал плечами и добавил как-то неуверенно. – Меньше зрительных контактов – меньше личной заинтересованности?.. - А теперь чего передумал? – полюбопытствовал я. - Теперь понятно, что мы видимся чаще, чем я мог предположить изначально. Без личной заинтересованности никак не обойтись. И мы почему-то снова замолчали, хотя я был уверен, что мысли наши движутся в одинаковом направлении. Чтобы развеять тишину, я ляпнул первое, что пришло на ум: - А ты совсем не смотришься на двадцать семь! Парень почему-то стал чуть бледнее, но всё же смог улыбнуться вполовину своей всегдашней живости. – А сколько бы ты мне дал? - Не больше двадцати, – предположил я, прикидывая. Собеседник мой покачал головой, словно на что-то сетуя, а затем философски заявил: - Ну, выглядеть моложе своего возраста – не преступление. И всё едино лучше, чем казаться старше, верно? – с этим я не мог не согласиться. Хотел бы я быть способен с возрастом провернуть тот же трюк… Ох! К слову о трюках. - То, что ты сказал тогда, у теплиц, – припомнил я, приглядываясь к ответной реакции. – Что ты имел в виду, говоря, что ‘умеешь многое’ и ‘научишься большему’? - Я думал, ты догадался. – Парень улыбнулся мне одним уголком губ, и я медленно озвучил: - Ты тоже такой. Как я. Как Альба. – Эта мысль была в новинку; мне почему-то прежде не приходило в голову, что может быть кто-то ещё, помимо меня, моей семьи. Так что, мой голос прозвучал не особенно убеждённо, когда я подытожил. – Мы…одинаковые. Я отшагнул назад и, не глядя, опустился на пластиковый стул для ожидания очереди в регистратуру. Мне нужно было пообвыкнуть к такому раскладу. Парень приблизился и тактично присел за два стула от меня. - Не совсем так, – поправил он неопределённо. - А как? - В каком-то смысле, мы похожи, да. По самой сути, наверное. Но в остальном – есть огромная, ты даже не представляешь, насколько огромная разница. Например, в мощи. – Проанализировав что-то про себя, продолжил рассуждать мой загадочный товарищ. – Сравни. Твоя родственница, когда «занимала линию», делала это так основательно, что я не мог пробиться к тебе – она начисто меня перекрывала. И сколько бы я ни пытался, оно было равнозначно тому, чтобы сбивать камень, используя пёрышко. Это что-то да говорит о разности наших возможностей. Что же до тебя самого… Я с лёгким нетерпением ждал его заключения, но парень молчал. - Что насчёт меня? – подстегнул я, и тот, после короткой заминки, заговорил-таки: - Уже в шестилетнем возрасте ты сумел позвать меня на помощь, даже не зная, что я рядом, и непредумышленно обставив всё так, словно ничего особенного не произошло. Как, по-твоему, это характеризует размах твоих способностей? – не дожидаясь моего отклика, он ответил сам себе: – Ты сильный, Курт. Ты очень, очень сильный. Захоти ты, и та женщина, при всех её способностях и опыте, никогда до тебя не докричится. Захоти ты, Я никогда не докричусь. – Он снова помолчал. – Вот такая система. Я здесь, только пока ты мне позволяешь. И ровно в тех рамках, которые ты устанавливаешь, намеренно или нет. Понимаешь? Это всё мне тоже предстояло обдумать и усвоить. Пока же, оставался ещё один насущный вопрос, разрешить который было позарез необходимо. - Хорошо, когда ты рядом. – Начал я, и в глазах парня мелькнуло что-то – я списал это на резкую смену темы разговора. Он сел прямее и поглядел на меня с нарочитым спокойствием. Я объяснил: – Мне хорошо потому, что ты тёплый. И это тепло знакомо. …Помнишь, я сказал, что уверен, будто твой голос красив, хотя ты ещё не пел для меня? Так вот, я думаю, что ошибся. - Мой голос не красив? – удивлённо уточнил тот. - Ты для меня уже пел, – внёс я правку, рассмеявшись. Очередная возникшая пауза показалась вполне обыденной, хотя на этот раз не я был тем, кто прервал её. - С чего ты взял? – тихо спросил парень. - Голос. Приметы. Ощущения. Тепло. Солнце. – Перечислил я уверенно. – Ты ведь учился в Далтоне, не так ли? Пел с Соловьями? - Возможно, – ответил мой собеседник уклончиво, потирая гладкий подбородок. - Только ‘возможно’? – я уставился на него: не мог я ошибиться, хотя бы потому, что те ребята, которые, как я вспомнил, составляли ему компанию во время медосмотра, были теми же самыми лицами, что аккомпанировали Солнечному мальчику во время исполнения “Teenage Dream”. Тот же лишь усмехнулся: - Ты крайне пытлив и настойчив для спящего, Курт. Мысль о том, что зря мне напомнили о моём статусе, галопом пронеслась в моей голове, даже сметая первые зачатки боли. Это же был такой странно срабатывающий закон: когда я осознавал, что сплю, я по той или иной причине неизбежно начинал просыпаться. И это было плачевно. И крайне болезненно. И, кроме всего прочего… «Мэнор! Я ведь проснусь в Мэноре, потому что, чёрт возьми, я теперь ЖИВУ В МЭНОРЕ!!» Паника, перемешиваясь с какой-то странной брезгливостью, забилась во мне нестабильной барабанной дробью. - Курт? – обеспокоенно окликнул меня Парень вне бара. – Что я сказал? Что случилось? И я хотел ответить на его вопросы, хотел объяснить ему о наличии неписаного правила снов и пробуждений, хотел рассказать об ужасных проделках Себастьяна, хотел пожаловаться и попросить совета, отторгая от себя безнадежные мысли, что сейчас-то уже поздно что-либо предпринимать. Я хотел сделать всё это, но не смог. Странное чувство усиливалось. Я отёр губы рукавом своей уже далеко не первой свежести рубашки. Но прежний привкус остался. Я снова повторил это движение, более остервенело и продолжительно, словно надеясь отделаться от ощущения. - Что за?.. – успел сердито выговорить я, не понимая, что происходит, но потом реальность стала оформляться вокруг меня, деталь за деталью, и сделалось понятно, что объяснение элементарно: меня целовали. Я обнаружил себя растянувшимся на шероховатом полу, лёжа на спине. Себастьян навис надо мной, сидя рядышком, и выглядел увлечённо счастливым. Видимо, почувствовав в моей замершей напряжённости, что я проснулся, парень приподнял голову и поглядел на меня с улыбкой. - С пробуждением, Спящая Красавица. – Я постарался отодвинуться подальше, но упёрся плечом в стену. Себастьян понаблюдал за моим поползновением без какой-либо конкретной эмоции касательно этого, а затем поинтересовался ровно: – Ты в курсе, что ты уснул на чердаке? Звучало так, словно это была самая подходящая тема для обсуждения сейчас. Словно он не переселил меня к себе, считай, насильственно. Словно всё-то у нас было обыкновенным, и вот именно место, где меня сморили расстройство и усталость, вызывало удивление. Первым моим порывом было вытворить что-нибудь этакое. Молча прогнать Себастьяна. Или закатить скандал. Или, ещё лучше, просто решительно сказать ему, что ухожу – сейчас же. Но в следующую секунду в моей голове стремительно вспыхнули образы: лепечущая что-то невразумительное Бет, умоляющая Шелби, пятящаяся Сантана, сердитая Юник. И я благоразумно удержался от поступков, которые несли бы в себе вредоносный потенциал. Непонятный, уже почти откровенно пугающий Себастьян всё активнее демонстрировал себя личностью, скрывающей, подобно айсбергу, большую часть своей натуры до поры до времени. Мало-помалу я начинал видеть реальную опасность. И если самому мне, вероятно, ничего не грозило, то всему вокруг из-за каждого моего неосторожного движения наносился непоправимый ущерб. Рори уже принял на себя удар. Вместе с Арти. Это было слишком. Мне нужно было, чего бы мне это ни стоило, разработать такую манеру поведения, при которой никто не умирал, не терял бизнес, не получал угроз жизни своего ребёнка. Но чтобы найти такой чудесный выход, мне требовалось время, а значит, я должен был научиться оперировать теми преимуществами, которые имел на руках. Смайт был отличным игроком, и переиграть его я мог только в том случае, если бы стал терпеливее и хитрее. Впрочем, уверенности, что этого внезапного усовершенствования можно будет добиться быстро, у меня не было. Так что, для начала, я внутренне собрался с силами и постарался сесть. - Это не просто чердак, – сиплым спросонья голосом поправил я зачем-то. – Это мезонин. Себастьян, разумеется, прекрасно знал всю тонкую разницу упомянутых архитектурных единиц, но ему не было до неё особого дела. Пожав плечами, он отозвался: - Да хоть бельэтаж. Почему ты тут улёгся? Ты прятался? - Что?.. Вовсе нет, – я покачал головой. На самом деле, это было другое. Правда, я уже почти даже не надеялся, что смогу найти такие слова, которые опишут это для Смайта доступным образом. Трудно донести до человека какую-то мысль, если он сознательно отказывается понимать. – Этот переезд никоим образом не входил в мои планы, знаешь ли. Мэнор, он… Я не хочу здесь находиться, Себастьян. Я НЕ ЗНАЮ, как находиться здесь. - Ты научишься, – пообещал тот решительно. Я вздохнул: «Окей, давайте попробуем зайти с другой стороны». - И потом, – заговорил я так, будто меня не прерывали, – тебя не было, а этот дом мне практически чужой, и я просто не знал, где мне приемлемее всего обосноваться. Ты же не оставил распоряжения относительно моей комнаты… - Твоей комнаты? – снова вмешиваясь, переспросил Себастьян с нотками откровенного удивления в голосе. - Да, именно так. – Подтвердил я. Чистое изумление в его глазах было таким комичным в своей масштабности, что в иных условиях, возможно, умилило бы искренностью. – Должно быть, я раскрою тебе секрет, но у всех людей, если только они не бездомные, есть такая штука в жизни. Особое место внутри их жилища, которое принадлежит только им. Называется – «личная комната». Не слыхал о таком? Мой насмешливый тон звучал фальшиво и принуждённо, в любом случае, Себастьяна он не впечатлил. Парень устойчиво уселся по-японски прямо напротив меня и, подумав немного над моими словами, сказал: - У тебя есть здесь комната, Ангел. – Я вопросительно приподнял бровь, и он пояснил терпеливо. – Моя спальня. Наша спальня. - Ох, – только и выдохнул я. Мне это совершенно не понравилось. - С ней что-то не так? Тебе она не по вкусу? Это не проблема. Я могу переустроить под спальню любую комнату в Мэноре, по твоему желанию. Выбери сам, какую сочтёшь подходящей, и мы переберёмся туда. – С готовностью предложил Себастьян, как будто действительно совсем не видел истинной противоестественности в происходящем. - Нет, дело вовсе не в спальне – она отлично спланирована, и расположение у неё выгодное, к ней-то не придраться. - Тогда в чём проблема? Я неловко поёрзал, пытаясь усесться так же удобно, как себя явно ощущал мой оппонент в споре, и вжался спиной в стену. Пока я пытался придумать, как максимально доходчиво объяснить Себастьяну мою позицию, время шло. Почему со Смайтом всегда было так дьявольски сложно?! Система его мышления и по-детски непосредственное выборочное восприятие реальности ставили меня в тупик раз за разом. - Проблема в том, – медленно заговорил я, подбирая слова, – что эта спальня – твоя. Именно твоя. И я… Такое не… – Запнувшись, я с надеждой поглядел на Себастьяна в попытке найти в нём признаки понимания, но тот, не мигая, взирал на меня в ожидании раскрытия высказанного мнения более полно. – Это не подходит мне! Просто не подходит. Совершенно неожиданно для меня, Себастьян мечтательно улыбнулся. - Что? – нахмурился я. - Ты даже вообразить себе не можешь, насколько ошибаешься. – Добродушно пояснил тот. – Моя спальня подходит тебе идеально. – Затем его голос преисполнился трогательных интонаций, будто Себастьян делился со мной чем-то предельно сокровенным, не предназначенным для посторонних ушей: – Я бы многое отдал за то, чтобы ты там только и оставался. Он потянулся ко мне с намерением поцелуя, коего я, слава всему, вовремя предугадал, успев уклониться в сторону. - Ну, уж этому точно не бывать, – пробормотал я, опасливо отсаживаясь немного влево. Себастьян кивнул расстроено: - К сожалению, да. И меня порадовало уже то, что хотя бы во мнении на невозможность тотального ограничения моей личной свободы мы сошлись. Не мог же он, в самом деле, лишить меня всего, кроме себя? Не мог!.. - Так, что насчёт МОЕЙ комнаты? – напомнил я, возвращая нас к более насущному вопросу. – Ты уже заполучил меня в свой дом, ты не посмеешь узурпировать ещё и моё право на минимальное личное пространство! Дай мне въехать в отдельную комнату, а? Я займу ту, которая используется меньше остальных, и никак не повлияю на ранее налаженное функционирование Мэнора, я только… - Нет, мой ангел, так не пойдёт. – Прервал меня Себастьян мягко, но уверенно. Его кисть дрогнула, словно он хотел снова попробовать прикоснуться, но пока воздержался от излишних вольностей. Я не брался даже предполагать, сколько хватит его выдержки, чтобы держать себя в руках. – Курт, на секундочку встань на моё место. Я столько всего сделал, чтобы ты был со мной, что я просто не могу позволить тебе теперь продолжать отстраняться. – Ненадолго прервавшись, он быстро обвёл невидящим взглядом пространство вокруг себя, прежде чем снова сосредоточиться на мне. – Выражусь прямо, окей? Мне чертовски претит сама мысль, что у тебя есть что-то «личное». Потому что пока, благодаря этому, ты только пытался снова и снова обособиться от меня. Ненавижу всё то, что ты не хочешь со мной делить. И даже если не в моих силах полностью оградить тебя от такого, я не допущу, чтобы это заходило уж слишком далеко. – Я поперхнулся возражением, но Себастьян неумолимо продолжил: - Поэтому, Ангел, расклад таков. Ты живёшь со мной в одной комнате. Спишь со мной в одной постели. Мы вместе. Тема закрыта. – Завершил он так веско, что меня почти физически пронзило порывом ледяного ветра. Каким-то образом, я оказался в самом сердце снежной бури, и теперь бродил там вслепую, не в силах самостоятельно найти укрытие. Теперь лишь делом времени было наступление мига, когда я рухну лицом в снег и замёрзну насмерть. И лишь делом случая была вероятность того, кто падёт за компанию со мной. Удивительным было, что я всё равно не оставил ещё надежды на лучшее. Да, я находился там, где абсолютно не хотел, с человеком, которого не любил, но продолжал надеяться. По этой причине, возможно, я и решился на крохотный риск – для пробы. Пусть я не мог слишком многого, но кое-чего добиться мне было под силу. - Ладно, давай договоримся, – с ходу выдал я; в глазах Себастьяна появилась перемешанная с лёгкой подозрительностью заинтересованность, как если бы он хотел, чтобы я оправдал какие-то его толком не сформулированные ожидания. – Я живу в твоей комнате, я даже буду спать в твоей кровати, но ты позволяешь мне забрать мезонин. Это – моё условие. Я пристально поглядел на него, ожидая решения – положительного, как я рассчитывал, исходя из того, сколько довольно категоричных отказов я уже выслушал сегодня. В конце концов, не всё ведь мне одному здесь было идти на вынужденные уступки. - Очаровательно, Ангел! – между тем, улыбнулся Себастьян. – Ты торгуешься. Я обычно не терплю, когда мне выдвигают условия, но ты… - Так твой ответ? – требовательно перебил я, понимая, что он сейчас снова выдаст какой-нибудь комплемент, выслушивать который у меня совершенно не было желания. - Знаешь, я, определённо, этому не рад, – парень помолчал, словно ему доставляло удовольствие тянуть время. – Но. Это ведь достаточно приемлемая сделка, верно? Ты не сможешь упрекнуть меня в том, что я уж слишком тебя ограничиваю. В общем, если ты пообещаешь не превращать мезонин в заповедное место, отрезанное от меня, не станешь проводить в нём время, когда я дома, и воздержишься от того, чтобы снова спать здесь, то, пожалуй, я соглашусь. Я едва не взвизгнул от радости и облегчения. И мне тут же стало противно от самого себя: ещё вчера у меня была собственная квартира, а сегодня я счастлив уже тем, что мне щедро разрешили иметь всего-навсего личную комнатку, да ещё и с ограничениями в использовании. Как так вышло, что всё в моей жизни изменилось настолько круто? Я отлично помнил ряд событий, привёдший к этому, но, хоть убейте, так и не мог вычленить из них конкретный момент, который обернулся теперь…вот этим. Себастьян, впрочем, не мог не отметить, как я стремительно подавил в себе краткий промельк положительных эмоций и напустил на лицо безразличное выражение. Он чего-то ждал от меня. Я почти открыл рот, чтобы начать расписывать парню всё, что планировал сотворить с вверенным мне помещением (исключительно в целях поддержания некоего подобия разговора, а не из реального желания поделиться идеями), но Смайт с какой-то куртуазной прямотой спросил меня первым: - Ты даже не поблагодаришь меня? Я сглотнул и, от души уповая на то, что он претендовал именно на такое проявление признательности, произнёс просто: - Спасибо, Себастьян. - Что, и всё? - Подготовить официальное благодарственное письмо? – нервничая, отфыркнулся я, а Себастьян покачал головой и попросил: - Поцелуй меня? Я отозвался далеко не сразу. Мне стоило больших усилий убедить себя в том, что ничего страшного в поцелуе нет: мы делали это раньше, и никто ведь не умер… Хм. А ведь было вполне вероятно, что если мы станем делать это впредь, никто – совсем никто (и это уже не метафора) – больше и не умрёт. Было крайне дико думать об этом, так что я старательно абстрагировался от бросающейся в глаза абсурдности подобного, сосредоточившись лишь на текущем моменте. Если бы мне удалось пересилить себя, выбросить из головы нехорошие ассоциации могущественной фигуры Смайта с горящими зданиями и разбивающимися машинами, то я сумел бы выйти из положения. Наверное. Отчего-то повторяя про себя слова той песни Кэти Пэрри, как весьма затейливую мантру, я подался к Себастьяну и мягко прикоснулся к его прохладным губам, больше будто стараясь согреть те своими, нежели реально поцеловать. Но постепенно – и отнюдь не моими стараниями – действие приобрело совершенно ненужный оттенок. И потом, хотя Себастьян всё-таки не демонстрировал как-то открыто неподобающих намерений, мне сделалось вдруг страшновато, из-за чего я резко отстранился и обозначил торопливо: - Я не буду заниматься сексом с тобой! «…никогда больше, вообще никогда», хотелось продолжить мне, но я вовремя удержал себя от проявления излишней ультимативности. Себастьян терпеть этого не мог. А я всё ещё не видел, как далеко простираются те смутные границы дозволенного, которые я мог перейти, не толкая сожителя на крайности. - Ангел мой, не волнуйся, пожалуйста, так сильно. – Дипломатично успокоил Себастьян, без особенного удовольствия отпуская меня. – Я не собираюсь заставлять тебя делать что-либо силой. У тебя есть время освоиться со всеми переменами, осмыслить то, что нуждается в осмыслении, прийти в норму. Только, Ангел…не заставляй меня ждать слишком долго, ладно? Мне чертовски тебя не хватает. - Давай спускаться вниз, а? – несчастно предложил я, чтобы всего этого не выслушивать. – Уже, должно быть, самое время для ужина. Идём. Себастьян, кивнув, поднялся первым и тут же галантно подал мне руку, чтобы помочь встать. Не чувствуя в себе достаточно сил, чтобы отказаться и устойчиво передвигаться самостоятельно, я принял его помощь. Ладони моей он не выпустил на протяжении всего пути до столовой. Проводя меня по галерее, он несколько задумчиво спросил: - Ты ведь понимаешь теперь, что Мэнор – твой дом? – я проигнорировал вопрос, за которым тут же прозвучал следующий. – Понимаешь, что ты не сможешь бросить это место? - Какой ответ ты ожидаешь получить? – поинтересовался я недоверчиво. Это слишком напоминало сон. Очень неприятный. В духе самого хардкорного кафкианства. - Курт, мы говорим не о том, чего я ожидаю. О том, как ты видишь свою жизнь. - Ты просто хочешь намекнуть мне, что я никуда от тебя не денусь. – Холодок снова пробежал по моей спине, задержался между лопаток, сковал плечи. – Так вот, не стоит. Я уже уловил, спасибо за наглядность. Себастьян сжал мою руку почти судорожно, до онемения в пальцах, и заулыбался по-особенному довольно. Я покосился на него. - Это полезно для тебя, Ангел, не правда ли? Наглядность. Упрощает понимание. – Рассудил он, усмехнувшись, но затем его облик обрёл серьёзность. – Видит бог, я, сколько мог, старался быть терпеливым, надеясь, что нам удастся куда-то продвинуться – в твоём темпе. Но в какой-то момент ты просто начал движение в обратном направлении. А это до жути неправильно и нечестно. Ведь всё, что ты делал, это пытался убежать от меня, оказаться вне досягаемости. Эти разрушительные тенденции НУЖНО было прекратить. И вот – ты, наконец, здесь. Да уж. Свершилось. - На самом деле, я думаю, что мне следовало добиться этого в самом начале, а не ходить два чёртовых месяца вокруг да около, – поделился очередным соображением Себастьян. - И как бы это выглядело, подумай? - Отлично бы это выглядело, уж поверь. Прояви я твёрдость и возьми всё в свои руки сразу, мы стали бы счастливы без лишних проволочек. И многих ненужных жертв можно было бы избежать. …Хотя, я ни о чём не жалею. Как-либо среагировать на последнее заявление я элементарно не успел: мы вошли в малую столовую, и мой живот скрутило знакомым спазмом. Внутренности прожгло по определённой траектории, постепенно распространяясь резью, казалось, по всему телу. Нижние конечности стали желейными и ненадёжными, так что Себастьяну пришлось проворно подхватить меня, удерживая от приземления на пол. Я попыталась вырваться, упёршись в его плечо одеревеневшей рукой; мысль о том, что он с минуты на минуту убьёт меня (добьёт меня?), завладела мной начисто. Этот страшный человек звал меня отчего-то чужим именем, я билась в его руках из последних сил, пока не упала и не отползла, с огромным трудом, почти на пять футов, заливая ковёр кровью. - Курт! – снова обратился Себастьян ко мне с выражением непривычного беспокойства. Да, Курта я сейчас и поминала в своих всё более и более расплывчатых мыслях, которые было от секунды к секунде сложнее сфокусировать на важном. Итак, Курт... Его нужно было предупредить. Спрятать подальше. Дать ему крепкого подзатыльника. И насовсем запретить этому мальчику в будущем пытаться устраивать личную жизнь, потому что, серьёзно, все его бой-френды – это же сущий кошмар, раз от раза прогрессирующий в размахе, и… - Ангел!! Себастьян протянул ко мне руку, и в ней тускло блеснуло что-то убийственно ледяное. Раздался странный звук, на самом деле, довольно громкий, но я его почти не услышала, ибо мои уши были словно заложены ватой. И в том, что уже в следующую долю секунды мой лоб взорвался сокрушительной болью, ощущалась определённая безрадостная закономерность. Я зажмурился, растирая лоб ладонью. Всё моё тело буквально пульсировало послестрессовой слабостью. Пережитое только что казалось безумием, очень реалистичной инсценировкой, в которой меня без предупреждения заставили принять участие, даже не заручившись моим на то согласием. - Ангел? – негромко повторился Себастьян, обнимая меня и аккуратно перекладывая так, чтобы я откидывался на него. – Я велю позвать Уилла? - Ага, и попроси у него прокаина [2]. Раствор. Литра три-четыре. – Не без издёвки велел я, постепенно приходя в себя. - Что ты собираешься делать с таким количеством? – полюбопытствовал Себастьян, немного успокоенный моим ясным осмысленным откликом. - Опущу туда голову, – пробурчал я, самостоятельно принимая сидячее положение. Мой сожитель во второй раз за последние полчаса помог мне подняться на ноги, но его намерению отвести меня назад в столовую, откуда я таким необычным способом удалился, я воспрепятствовал со всей решительностью. Идти туда снова мне не хотелось ни под каким предлогом. Таким образом, мы благоразумно ушли трапезничать в большую столовую, которую Смайт любя назвал ‘семейной’. Н-да. Что бы там ни возомнил себе Себастьян относительно меня и нашей будущей Мэнорской жизни, привыкнуть ко всему этому я вряд ли когда-либо смог бы. Как-то приспособиться – возможно, но не привыкнуть. Во время всего нашего весьма запоздалого ужина я оставался немногословен, хотя уже не так вял (что объяснялось, вероятно, нормальным, наконец, принятием пищи). Себастьян неусыпно следил за мной, словно подозревал, будто я в любой момент могу свалиться со стула и забиться в каких-нибудь конвульсиях. Я не мог объяснить ему, что причиной предыдущего припадка, как и большинства прочих, было не плохое состояние здоровья, но некие мистические течения, в реальность которых я не мог даже полностью поверить, но чьи потоки всё равно струились вокруг меня. Не зная настоящего обоснования и не являясь человеком, способным его принять, Себастьян был обречён, вероятно, на беспокойство ещё очень долгое время, ибо мои видения и переживания, как я чувствовал, оставлять меня не планировали. Мои здешние фанатки, Хармони и Кэролайн, поочерёдно обслуживающие нас за столом, тоже проявляли довольно много внимания к моей персоне, хотя и вполне цивилизовано. Смиряемые присутствием Хозяина, они держались на надлежащем расстоянии и ничего лишнего себе не позволяли, просто исподтишка пялились в мою сторону. Любопытство, сочувствие и восторг сменяли друг друга в их глазах, будто слайды в старом диапроекторе. Серьёзно, я мог бы поклясться, что слышал щелчки! Впрочем, даже находиться в центре их завуалировано-пристального внимания было стократ предпочтительнее, чем, покончив с ужином, отправляться с Себастьяном в «нашу» спальню. Я оттягивал неизбежность, как мог: тщательно пережёвывал каждый кусочек пищи, медленно тянул сок из высокого стакана мелкими глоточками, даже попросил о добавке запечённого по-французски картофеля, так, впрочем, и не сумев вторую порцию осилить. Когда медлить долее стало уже совершенно невозможно, я нехотя отложил столовые приборы и салфетку и, наконец, прямо посмотрел на Себастьяна. - Хочу спать, – отчеканил я, на что тот, молча, кивнул. Первая моя ночь в Смайт-Мэноре на правах законного местного жителя была спокойной и – невыносимой. Изначально, после умывания переодеваясь в одежду для сна, я отвернулся к стене, зябко ощущая спиной пристальный взгляд самопровозглашённого сожителя. Было крайне неуютно. Ещё хуже я себя почувствовал, когда скованно забирался под одеяло со своей стороны постели. Вопреки моим собственным словам, никакой сонливости во мне не было совершенно. Себастьян, с удобством устроившись рядом со мной так, чтобы соприкасаться всем телом, уснул практически за секунду, успев лишь сонно пробормотать перед этим: «Всё так хорошо…» Я в одной зажатой позе пролежал до утра, вглядываясь в потолок и размышляя. В какой-то момент я не без тревоги подумал о предполагаемой реакции моих близких на то, что происходит. Допустим, родители и Финчел воспримут новость достаточно приветливо: они не были посвящены в подробности, и я сумею передать им историю своего переезда таким образом, чтобы не возникло подозрений относительно добровольности этого шага. Будучи на таком расстоянии от них, что-либо укрыть от их внимания не составит большого труда. Вот с друзьями будет несколько сложнее, ведь они, находясь в непосредственной близости ко всей ситуации, наверняка, что-то да заподозрят, если я не буду достаточно убедителен. И Юник. С Юник будет сложнее всего. Конечно же, она, по меньшей мере, удивится, что сначала я раскрываю перед ней подноготную с ясным намерением прекратить всё, а затем, спустя всего ничего времени, благополучно съезжаюсь с парнем, от которого мечтал уйти. А скорее всего, Юник не удивится – она будет в ярости. И её проецируемый на нас с Шугар материнский инстинкт, разумеется, так или иначе погонит её спасать меня. Все долгие часы до рассвета я старательно силился придумать такое оправдание своего переселения, которое успокоило бы мою проницательную и глубоко переживающую подругу. Ничего конкретного так и не пришло мне в голову. Возможно, мне лучше было вообще не пытаться как-то объяснять своё поведение Юник – стоило просто объявить ей это, как факт, и дать шанс самой придумать для себя вероятные поводы для подобной дикости. Быть может, я буду настолько везуч, чтобы мне удалось убедить Юник оставить ситуацию, как она есть, и не пытаться докапываться до истинных причин. Хотя – где я, и где везение, да? Естественно, мои худшие опасения оправдались. Какое-то время, правда, мне, в целом, удавалось избегать общества своих друзей, оставшихся поблизости, но долго подобная изоляция продолжаться не могла. Девочки обрывали телефон и заваливали меня встревоженными sms-ками о природе моего радиомолчания. В итоге, Юник посовещалась с Китти и решила заслать ко мне экстренный десант в виде Шугар, которую я ни при каких обстоятельствах не смог бы оставить за порогом. Но Шугар обнаружила лишь пустые апартаменты, ранее занимаемые мной. По закономерности, следующей точкой поиска стал Смайт-Мэнор. Меня прижали к стенке. Скрывать дальше стало невозможно. Так же, через Шугар, я объявил всем о своём переезде. Даже Хантер откуда-то – вероятно, от Себастьяна – узнал в кратчайшие сроки, хотя в гости в Мэнор не захаживал. Ознаменовалась его осведомлённость сообщением как-то днём, пока Себастьян был в офисе, а я, за неимением более стоящих занятий и без желания с кем-либо общаться, занимал себя тем, что выдумывал планировку своего мезонина. 14:12. Входящее от: Кларингтон Это ведь неправда? 14:20. Исходящее Хмм 14:20. Входящее от: Кларингтон Значит, правда:/ 14:21. Входящее от: Кларингтон Курт. Мне это не нравится Я, тоже будучи, мягко сказать, не в особом восторге, просто не нашёлся с ответом. Хантер не выдержал тишины в эфире первым: 14:29. Входящее от: Кларингтон Выходит, вы теперь официально живёте вместе. И как ты? 14:30. Исходящее В ужасе 14:30. Входящее от: Кларингтон Тогда почему ты С НИМ? 14:30. Исходящее Ты знаешь 14:36. Входящее от: Кларингтон Ну да (((((((((( 14:36. Входящее от: Кларингтон Это же Себ. Он предложил тебе не так много вариантов на выбор, я правильно понимаю? 14:37. Исходящее Правильно 14:37. Входящее от: Кларингтон Зай, слушай 14:38. Исходящее Что? 14:50. Исходящее Хантер? Опять за своё? 14:53. Входящее от: Кларингтон Я могу попытаться 14:53. Входящее от: Кларингтон Ну, знаешь. Увезти тебя от него 14:53. Входящее от: Кларингтон Ты ведь хочешь от него уехать, правда? Какие тут могли быть вопросы? Конечно, я хотел. И проблема была отнюдь не в нехватке моего желания или рвения Хантера помочь. Суть этой проблемы просматривалась ещё даже в самой формулировке предложения, сделанного мне товарищем. ‘Я могу ПОПЫТАТЬСЯ увезти тебя’. Очевидно, даже сам Хантер подсознательно понимал, что из этой затеи ничего не получится. Разве что, у него будут больши-и-ие неприятности. Я не собирался позволить ещё и этому оказаться на моей совести. 14:58. Исходящее Не стоит, Хантер. Но спасибо 14:59. Входящее от: Кларингтон Но хотя бы что-то же я могу сделать для тебя? Пожалуйста, детка, я обязан что-то сделать!! 15:02. Исходящее Со мной всё будет в порядке. Не переживай ;) На этом, как мне показалось, разговор закончился. Весьма долго не было никакого ответа, так что я вернулся к прерванному занятию. Внезапно Хантер проявился вновь. 15:36. Входящее от: Кларингтон Так просто не должно быть 15:36. Входящее от: Кларингтон Я ХОЧУ ЗАБРАТЬ ТЕБЯ 15:38. Исходящее Оставь это, окей? Просто ты сейчас звучишь почти как он 15:48. Входящее от: Кларингтон Ох, чёрт, нет, у меня и в мыслях не было, простипростипростипрости Парой коротких фраз я успокоил Хантера, что не задет его словами, и незаметно замял нашу беседу. Его реакция, в целом, оставила у меня весьма странное впечатление. Внутренний голос велел в будущем быть немного настороже. В свою очередь, Юник очень, очень, очень сильно рассердилась. Не то на Себастьяна с его своеволием и тираническими замашками, не то на меня – из-за изначальной податливости и дальнейшей скрытности. С утра пораньше в среду Юник с не вполне ясными намерениями примчалась в Мэнор, притащив на буксире Шугар. С одной стороны в Адамс отчётливо наблюдалось желание сделать из Себастьяна отбивную, с другой же – вящая потребность вправить мне мозг. Шугар тоже выглядела встревоженной, хотя не была посвящена во все нюансы. Мне кое-как удалось убедить подруг, что меня не держат в заложниках (хотя, отчасти, это было именно так, пусть не буквально) и что у меня всё под контролем (и вот это-то заявление претендовало на звание Преувеличения Века). Себастьян при нашем разговоре присутствовал, внимательно наблюдая за тем, как я веду себя. Создавалось впечатление, будто я благополучно проходил какой-то важный тест. В завершении которого я даже позволил себе немного расслабиться, подумав, что сумел-таки отвести от своих людей новую беду. Закончив со мной, Юник выговорила всё, что думает, спокойному как сытый питон Себастьяну, а речь распалённой приятельницы закончила Шугар глубокомысленной фразой, вроде: «Если держать кого-то слишком крепко, он тебя в ответ не полюбит» [3]. На какой-то момент я отвлечённо задумался, что в данном случае страннее – то, что Шугар цитирует мудрость из старого сериала про сказки, или же то, что я это понял и даже вспомнил, из какого конкретно?.. И именно в минуту моей невнимательности Юник нужно было высказаться в ключе, который стоило бы обходить стороной. - …отдаёшь себе отчёт, насколько вредишь ему своей ужасной любовью? – закончила она, когда я только сумел уловить смысл её слов. Даже находясь на расстоянии от Себастьяна, я мог ощутить, как тот напрягся. - Ты рассуждаешь о том, о чём и понятия не имеешь. – Веско возразил он, после жутковатой паузы, незамеченной девушками. – Тебе лучше замолчать. Юник молчать совершенно не умела, да и советы в подобном тоне принимать была не склонна. Поэтому, зная, что её мне не остановить, я выбрал другую тактику улаживания конфликта. Сжав зубы, я поднялся с кресла, где сидел напротив бой-френда, и опустился на покатый подлокотник его собственного кресла. Себастьян встретил моё соседство с лёгким замешательством, словно меньше всего ожидал от меня подобной инициативы, но и с тенью искренней радости во взгляде. Он даже на какой-то момент отвлёкся от претензий Юник и, не мешкая, взял меня за руку и коротко поцеловал в центр ладони, что я позволил – в интересах дела. Адамс проследила глазами моё перемещение, и, вероятно, недоумевая, почему я веду себя так, она прервала свою тираду раньше, чем планировала. - Не вижу причин для твоего недовольства, Юник. – Ответил Себастьян, пользуясь молчанием девушки. – Ты говоришь, что тебе важен Курт. Мне он тоже невероятно важен. Что тебе не нравится? Я люблю его. Я забочусь о нём. Я хочу посвятить всю свою жизнь заботе о нём. Это разве противозаконно, оберегать кого-то? - Ты упускаешь из внимания мнение ‘кого-то’ на этот счёт. – Нашлась Юник тут же. – Ты потрудился поинтересоваться, нужна ли Курту твоя забота? Хочет ли он, чтобы ты его оберегал? - Это не твоё дело. – Отрезал её оппонент. Юник фыркнула: - Ты так думаешь, Смайт? Ты ошибаешься – всё это моё дело. Потому что это дело Курта, а я его друг, и пекусь о его благе. - И в чём же ты тогда отличаешься от меня? – полюбопытствовал Себастьян, саркастично вздёргивая бровь. Юник моргнула, понимая, что попалась в западню собственной формулировки. Чувствуя, что назревает полноценный скандал, я, наконец, нашёл место вмешаться: - Прекратите препирательства, ребята. – Попросил я, имитируя самую неподдельную улыбку. – Зачем вообще поднимать столько пыли? Ничего ведь особенного не произошло. Парочки съезжаются каждый день, Юник, и это… - О, только вот не надо говорить мне, что подобное – нормально! – зашипела вдруг та на меня. – И даже будь ты хоть триста раз убедителен, пусть я и не знаю, зачем тебе нужно строить из себя счастливого влюблённого передо мной тут, я в жизни не поверю тебе, ты, маленький лгун! Потому что вы двое – НЕ нормальны!! Вы с Себастьяном – вместе, малыш? Да никто на свете не уговорит меня, будто ты тоже этого хочешь! - Тебе. Лучше. Замолчать. – С расстановкой повторил Себастьян, поднимаясь на ноги. Я чуть не свалился со своего подлокотника, так быстро он сменил положение. – Я думаю, вы уже достаточно порадовали нас сегодня своим присутствием, дамы. Напомнить, где выход? - Не выгоняй их! – возмутился я. - Заткнись, Курт! Тоже мне, заступник! – вскинулась Юник, вскакивая с дивана, где сидела вместе с Шугар, непонимающе взирающей на происходящую перед ней сцену. Я изумлённо моргнул, когда Юник сердито сверкнула на меня глазами. – Я страшно зла на тебя, мальчик, и я не буду разговаривать с тобой ещё лет сто, тебе ясно? - Юник, – попробовала Шугар, но наша подруга прервала и её: - Может, ещё встанешь на их сторону, девочка? Может, скажешь, что чертовщина, которая творится в этом месте, вполне рядовое явление?! - Но… - С тобой я не разговариваю тоже! – воскликнула Юник, не дослушав. Шугар замерла, недоумённо прижав руки к груди. Мы с ней переглянулись, делясь непониманием. – А вот с тобой, Маркиз, – язвительно продолжила Юник, указывая пальцем в Себастьяна, – я ещё не закончила. - Это точно, – фыркнул тот, и что-то у меня в животе болезненно сжалось. – Ангел мой, почему бы тебе не показать Шугар сад? Нам с Юник нужно обсудить кое-что с глазу на глаз. - Вряд ли это хорошая идея, – усомнился я, но Адамс с самым мрачным видом лично указала мне на дверь. Я потёр лоб, исподтишка ноющий болью, но что-то на глубине моей чувствительности подсказало мне: сегодня ничего страшного не произойдёт. Немного успокоенный этим, я подхватил Шугар под локоть и вышел, совершенно не приняв во внимание, что в моём понимании была заложена весьма опасная конкретика. Беседа Себастьяна с Юник, какой бы она ни была, не заняла и полных пяти минут. Затем моя старшая подруга, продолжая кипятиться, унеслась прочь, попрощавшись со мной посредством текстового сообщения, где заявляла, что не понимает, что меня рядом со Смайтом держит. Я-то прекрасно понимал. Но не имел возможности ей объяснить. Смекнув, что я не собираюсь рассказывать ей всей правды, Юник психнула и перестала реагировать на мои сообщения и звонки. Шугар подверглась тому же наказанию. - Как считаешь, она нас простит? – спросил я, пока мы в блаженном уединении прохаживались по саду. Шугар посмотрела на меня и, не задумываясь, убеждённо выдала: - Конечно. Подуется немного, остынет – и простит. - Мне жутко от мысли, что кто-то из своих обижается на меня, – признался я. – Я и без того постоянно в каком-то подвешенном состоянии. Если ещё и друзья от меня отвернутся, не знаю, как я буду справляться. - Эй, никто от тебя не отвернётся, Пирожок. Мы все любим тебя, и ни за что не оставим по своей воле! Я улыбнулся Шугар и поцеловал её в висок. Та просияла, поняв, что сумела меня поддержать. Затем какое-то время мы бродили в приятном молчании, после чего Шугар предложила вдруг: - А приходи сегодня на ночь ко мне, м? Поиграем в скраббл, выпьем вина, расслабимся, – перечислила девушка мечтательно. - Оу, я с удовольствием, мне только нужно… – Моё настроение разом упало. Последний раз мне нужно было отпрашиваться у кого-то, чтобы переночевать у подружки, ещё в школьные времена. Вот уж никогда не подумал бы, что не пройдёт и пары лет, как я снова вернусь к необходимости регулировать своё расписание с кем-то. - …предупредить Маркиза? – весьма находчиво извернулась Шугар, чтобы не опускать моё достоинство озвучиванием истинного положения вещей. Потому что, на самом деле, мне ведь надо было спросить разрешение. Так унизительно. - Да, именно, – пробормотал я. – Предупредить. Как ни странно, но Себастьян сразу же согласился на мою просьбу о ночёвке в другом месте. Казалось, он был даже немного рад такому раскладу. - Отлично, Ангел, езжай к Шугар вечером. – Улыбнулся Смайт одобрительно. – Повеселись там. На завтрашнее утро у меня неожиданно наметилась важная встреча, но к обеду я уже освобожусь и буду ждать тебя дома, окей? Я пожал плечами: разумеется, окей, это ведь преимущественно он теперь диктовал правила. Очаровательно, что у Себастьяна хватало вежливости хотя бы делать вид, что от меня что-то зависит. У меня от всего этого с души воротило, так что к Шугар я буквально сбежал. Моя подруга скрасила тот вечер, ей почти даже удалось создать для меня иллюзию обычности. Шугар вела себя так, будто ничего плохого не происходило в целом мире. Более того: будто ничего плохого просто не могло происходить. Мы уснули в обнимку на диване перед включенным телевизором, транслирующим какую-то чёрно-белую комедию. Сон мне приснился тоже чёрно-белый, с очень плохим качеством видимости. Сначала я будто бы со стороны слышал два переговаривающихся голоса. Один из них был напряжённым в спокойствии, сдержанным в интонациях. Другой, напротив, более громким и эмоциональным, он звучал торопливо и напористо. Люди явно ссорились, но пытались соблюсти видимость цивилизованного спора. - Твоя проблема в том, что ты не слышишь никого, кроме себя! – заявил второй голос порывисто и будто бы уже утомлённо. - Я не собираюсь обсуждать с тобой мой характер. – Возразил первый. - Ты жалок. - Следи за своим тоном. - Иди к чёрту, – порекомендовал второй. Потом возникла пауза, в которой оба спорщика, казалось, пытались заставить соперника сдаться и уйти с поражением. Это ни к чему не вело. Наконец, более импульсивный человек из двоих, вздохнув, заключил: - В общем, это будет так. Мне плевать, зачем он тебе нужен. Мне плевать, каким образом ты удерживаешь его. Серьёзно – мне абсолютно похуй на всё это. Ты должен разобраться со своим дерьмом как можно быстрее, а потом – уж изволь быть мужиком – ты отпустишь его, как тебе давно следовало. Потому что ему без тебя будет лучше. - Ты не знаешь, что для него лучше. - Ага, а ты, конечно, знаешь. - Знаю. - Грёбанный псих! Меня не волнует мнение тараканов в твоей голове. Либо ты сам даёшь ему уйти, либо я уведу его от тебя лично. И я не шучу, понял? Ты не в своём уме. Его надо спасать от тебя. И если никто, кроме меня, этого не сделает – я сделаю. Слышишь меня? У тебя есть время до завтра. Потом… - Ты не заберёшь его у меня. - Посмотрим. - Попробуй. - Всенепременно. - Покинь мой дом. Сейчас же. - Уже ухожу. Но я обязательно вернусь. Завтра, не забыл? - Это твой выбор. Можешь возвращаться. Но если ты попытаешься встать между нами, я не ручаюсь за последствия. - Просто дрожу от страха. - Я тебя предупредил. Решение за тобой. Второй собеседник фыркнул, явно не оценив силы полученной угрозы. Мне захотелось закричать: «ОСТОРОЖНЕЕ!!», но я был настолько бестелесен, что даже голоса не имел. Затем монохромные тона, раздробленные на тысячи подробнейших оттенков, завертели меня, смешиваясь и трансформируясь, словно картинки в самом мрачном калейдоскопе. В итоге этого мучительно долгого движения я, наконец, обрёл своё тело. Обрела свою сущность. Время было раннее – всего начало восьмого – и, несмотря на всю уверенность в правильности собственных действий, я отчего-то сильно нервничала. На самом деле, я предвидела кое-какие сложности, но, как мне думалось, ничего такого, с чем я не смогла бы справиться. Мне казалось, что я по жизни сталкивалась с трудностями куда более серьёзными, чем эта. Я сказала себе, что справлюсь и в этот раз, и решила следовать этому плану. И с самого же начала всё пошло не так. Дом – огромный и чопорный – казался вымершим. Хотя мне и отворил дверь кто-то из прислуги (но не тот дворецкий, с которым я уже сталкивалась прежде, но человек гораздо более молодой и симпатичный, с неестественно светлыми волосами и вечно недовольной линией рта), а затем я встретила ещё несколько человек, но всё же, привычной живости этого места не наблюдалась. К тому же, эти слуги выглядели как-то странно. Я не могла придумать, какой работой по дому такие могли заниматься. Затем, я не обнаружила основной объект моих сегодняшних начинаний. Где черти носили этого мальчишку, когда он был нужен? В конце концов, вся эта спасательная операция была задумана исключительно ради него. У меня даже закралось подозрение: не спрятал ли его этот засранец нарочно, зная, что я приду, как и обещала? Я осматривала комнаты в бесплодных поисках, пока снова не наткнулась на блондина, который впустил меня. Он наблюдал за мной с лёгким прищуром, и я тут же спрятала свою растерянность за самоуверенность. - И где все, хотела бы я знать? – поинтересовалась я у парня. Тот окинул меня незначительным взглядом и взмахнул рукой, словно велел следовать за ним. - Хозяин ждёт Вас в малой столовой, – обозначил он бегло, пока мы шли по неожиданно пустынным, замершим в настороженной неподвижности коридорам. Я помнила комнату, о которой шла речь: мне некогда приходилось чаёвничать там. ‘Хозяин’ действительно ждал меня – расслабленный, но враждебный. Стоило мне войти в столовую, как мой провожатый покинул её и беззвучно притворил дверь за собой. Мы остались один на один. - Я не считаю тебя опасной. – Сразу обозначил ‘Хозяин’, сидящий во главе небольшого стола. Я подошла поближе, опёрлась чуть влажными ладонями о спинку стула напротив него. Подобное начало разговора показалось мне неправильным. - Где он? – требовательно спросила я, но мужчина, не меняясь в лице, продолжил рассуждать так, словно не слышал моего вопроса: - Но жизнь научила меня тому, что нельзя недооценивать даже самых слабых противников. - Где он? - Выгодно то, что не существует таких препятствий, которых невозможно было бы тем или иным образом устранить. А я хорош в устранении. - Скажи мне, где он. – Приказала я, в очередной раз перебивая. - Гостит у экзальтированной девчушки, что вечно таскается за ним, – чуть скривившись на секунду, всё-таки ответил он. - Эта ‘экзальтированная девчушка’ – его семья. Тебе следует выбирать выражения, когда говоришь о его семье, если не хочешь оттолкнуть его. – Посоветовала я и издевательски ухмыльнулась. – Впрочем, ты оттолкнёшь его и без того. Тебе не нужно даже сильно стараться. Ты и так уже его пугаешь, я знаю. - Всё то, что ты говоришь, – ‘Хозяин’ вдруг одарил меня белозубой улыбкой, как если бы мы вели дружескую беседу, – совсем не по душе мне. Ты прекратишь это делать. - О, неужели? – скептически уточнила я, и тот подтвердил, всё так же сладко улыбаясь: - Даю слово. И ещё, кстати, ты перестанешь оказывать на него своё пагубное влияние. Ты приносишь нам…неудобства. Я вынужден что-то предпринять, чтобы ликвидировать их. - Ну, удачи с этим, – бросила я, разворачиваясь, чтобы уйти. Мысленно я уже просчитывала, что факт того, что мальчик сейчас не здесь, а, так скажем, на дружеской территории, даже упрощает мне задачу. У меня в сумке уже лежали билеты до Огайо для обоих – пусть пока поживут у родителей, подальше от этого безумия. Позже, я рассчитывала забрать их к себе в Нью-Йорк, как только устроюсь, и я собиралась позаботиться о том, чтобы у этих ребятишек всё в жизни наладилось. Мне помешали. - Не так быстро, – повелительно сказал ‘Хозяин’; мерзко скрипнул резко отодвигаемый стул. Я повернулась, чтобы адресовать несколько ласковых слов этому несносному человеку, чтобы доказать ему – он не царь и не бог, его здесь никто не боится, но… Он выстрелил. Дважды. Эта тварь просто взяла и выстрелила в меня! Я схватилась за живот, откуда по всему телу расползалась нестерпимая боль. Я даже не успела толком осознать произошедшее. Да, у него было оружие; да, он применил его против меня, как в дурацком фильме про гангстерские разборки. И – да, кажется, мне действительно приходил конец. Но всё это в голове у меня не укладывалось. Издав неясный звук, я попыталась попятиться к двери, но потеряла равновесие и, вскрикнув, упала на спину. Почему никто не спешил мне на помощь? Почему рядом со мной никого не было, кроме этого человека? Он собирался убить меня. Он планировал именно такой исход с самого начала. Он знал, что его никто не остановит. Застонав от боли и отчаяния, я перевернулась на живот и поползла, пока ещё были силы, хотя мне хотелось бежать прочь. В моей голове осталась лишь одна связная мысль: я должна спасти моего мальчика. Он оказался в ужасных руках – в лапах настоящего чудовища. Мне нужно было… предупредить… помешать… исправить… защитить… Не знаю, как мне удалось выползти в коридор (кажется, кто-то снаружи даже учтиво отворил двери передо мной) – это стоило мне огромного труда и заняло неимоверное количество времени. За мной тянулась широкая влажная дорожка. ‘Хозяин’ с безразличным видом позволял мне продолжать свой бессмысленный путь, идя следом на расстоянии в несколько шагов и наблюдая за тем, как я выбиваюсь из сил и теряю остатки жизни. У меня всё плыло перед глазами, и в ушах уже даже не бухало – просто застрял какой-то фоновый монотонный шум, который мешал мне воспринимать реальные звуки. Мой убийца сказал мне что-то напоследок, я не расслышала. Аккуратно обойдя кровавые потёки, он встал в стороне от меня, тщетно пытающейся заставить себя преодолеть ещё хотя бы несколько дюймов, и ногой перевернул меня на спину. Моё тело податливо и грузно приняло навязанное положение. Я видела уже очень слабо и тускло, почти не различала границ между цветовыми пятнами, которые обращались в общее месиво. Но направленный дулом в мою голову пистолет я почему-то узрела смехотворно чётко. Он был обыкновенным и ничуть не пугающим; почти типичным, словно театральный муляж; очень тёмным – такого сливово-фиолетового оттенка. Его металлический корпус блестел, отражая яркий электрический свет настенных ламп. Я никогда особенно не разбиралась в огнестрельном оружии, но, даже будучи полным дилетантом, могла оценить по достоинству комбинацию мужественности и утончённой элегантности этого экземпляра в его руках. И я могла бы воздать должное такому совершенству, если бы была возможность. И я не хотела, чертовски не хотела умирать – особенно вот так. И я подумала: Курт. И я услышала третий выстрел будто бы издалека. И я… …проснулся резко, с беззвучным криком и сбившимся дыханием, даже не вздрогнув, а только широко открыв глаза. Шугар безмятежно посапывала, уронив голову мне на плечо. Моя же бедовая голова раскалывалась, и живот сводило, будто меня ударили туда со всей мочи стальной трубой, или чем-то подобным. Ощущение беспомощности и смертельного страха, что терзало меня большую часть сна, осталось, выветриваясь после пробуждения крайне медленно, но основные детали увиденного почти забылись, улёгшись толстым иловым слоем поверх подобных же неприятных впечатлений от тысячи других кошмаров. Предчувствие чего-то недоброго, впрочем, покидать меня не собиралось. Некоторое время я просидел, тупо уставившись в мельтешащий рябью экран телевизора, пока, слегка перегнувшись через Шугар, не дотянулся до пульта и не выключил вхолостую работающую технику. Когда однообразный шум из-за потерянного сигнала TV-канала затих, девушка рядом со мной заворочалась и медленно поморгала. - Яблочный пирожок?.. – растерянно произнесла она; судя по мутному взгляду и абсолютно никакой интонации, она всё ещё находилась в состоянии дрёмы. Учитывая, что сейчас вряд ли было позднее, чем три часа утра, это было и к лучшему. - Всё хорошо, милая. Пойдём в кроватку, ага? - У звездочёта совсем туго… с карманными деньгами. – Забормотала та бестолково. – Чтобы купить… новую шляпу, ему… придётся занять. Я думаю, что одолжу ему… Восприняв этот милый бред за положительный ответ, я проводил едва передвигающую ноги подругу до кровати и аккуратно уложил, подоткнув одеяло так, как если бы укладывал Энни или любого другого чудесного маленького ребёнка. Оказавшись в горизонтальном положении, Шугар с облегчением закрыла глаза, обняла плюшевого медвежонка и засопела снова. Я же вернулся на диван и, улёгшись, попытался успокоить себя: мне не нужно бояться погружаться в сон снова. Кто сказал, что меня опять посетят кошмары? Могло так статься, что мне удалось бы заманить в свои сновидения Парня из бара, который, как я догадался, был и моим Солнечным мальчиком (возможно, мне теперь даже стоило как-то совместить его прозвища в одно, чтобы не путаться; к примеру – “Солнечный парень”, звучало вполне прилично). Даже если он лично пока мне своей идентичности полностью не подтвердил, я был почти на все сто процентов уверен в собственной правоте. Две эти персоны были одной и той же личностью. Разница была лишь во времени. У меня ещё будет шанс спросить загадочного незнакомца из моих снов, зачем ему всё это было нужно и что оно означало. Что-то мне подсказывало, что это было важно – и беседы с ним, и воспоминания о Далтоне. Это всё, как кусочки одной мозаики, возможно, было связано между собой…чем-то. Был здесь общий знаменатель. Что-то такое, что мне предстояло узнать. Размышляя об этом, я провалялся до самого утра и лишь примерно в половину восьмого задремал. Солнечный мальчик/парень/кто угодно так и не появился; хотя, исходя из его слов о том, что именно я решаю, когда ему можно меня навестить, в его отсутствии и винить следовало одного меня: вероятно, по какой-то причине я не был готов пока вновь встретиться с ним. Так что, сначала сон был мертвенно-пустой, до жути тоскливый, а затем пустота снова вытиснилась более конкретными видениями – на этот раз я снова оказался в восьмилетнем возрасте, в том самом дне, когда скончалась моя мамочка. Я отдал бы очень многое, чтобы увидеть её при иных обстоятельствах, но ничего не менялось. Я неизбежно терял-терял-терял. Я говорил, как люблю её, а она прощалась со мной. Видимо, терять – единственное, чего я заслуживал. Никак не любви. Впрочем, возможно, если бы мы с ней не любили друг друга, то она бы не умерла? Меня теперь почему-то преследовало это ощущение – у меня отнимается лишь самое дорогое, то, что имеет для меня значение. И тогда, получается… Если бы я не любил маму так сильно, она бы осталась жить? Если бы я не любил вообще никого, никто бы и не умирал? Это сводило меня с ума почище любой физической боли. Шугар пришлось разбудить меня ближе к полудню. Потому что я начал кричать во сне. Позже, когда, как и было условлено, к обеду я вернулся в Мэнор, то обнаружил его практически пустым. Себастьян находился там в одиночестве – кроме него не было ни души. Меня этот факт странно насторожил, однако, сожитель объяснил это тем, что распустил слуг, чтобы мы побыли наедине – как обычные люди. Чтобы я немного расслабился вне постоянного человеческого присутствия, как если бы такое было возможно. Впрочем, к моему успокоению, Себастьян также сразу уточнил, что ничего особенного от меня не ждёт: просто хочет провести со мной время вдвоём. Находясь в этом доме сегодня, я чувствовал необычно сильное напряжение, словно Мэнор был обманщиком со стажем, прятавшим от меня какую-то страшную тайну. Но, без конца прислушавшись к себе, я так ничего и не понял. Поэтому просто остался стоять, не решаясь пройти вглубь дома, и смотрел на рассеянно улыбающегося Себастьяна, что выглядел непривычно даже для самого себя умиротворённо. Это было такое умиротворение, в котором проглядывало прямо противоположное состояние. Наконец, бездействие было нарушено – Себастьян шагнул ближе. Обняв меня за плечи, он прижался ко мне, словно ища какой-то надёжности и опоры, и, спрятав лицо в сгибе между моей шеей и плечом, глубоко вдохнул. Мы оба снова замерли. - Боже мой, Ангел, я иногда чувствую себя так, будто нас обложили со всех сторон. – Зашептал он едва слышно. – И то, что мне приходится делать, чтобы спастись, немыслимо. Я доволен, но, но…мне кажется, что меня всё равно накажут. Курт, Ангел, я боюсь. Скажи мне, что я всё делаю правильно. Скажи, что тебя не отнимут. Спаси меня, Курт… Что-то было в его словах. Точнее, где-то ЗА его словами, прямо в самой глубине. Я отчётливо это слышал, но никак не мог разобрать. Вне его самодовольства, вне его гордости и уверенности в собственной непогрешимости, я наблюдал зыбкий, неясный силуэт невыносимой слабости, имеющей мой вид, носящей моё имя. И это снова настигло меня. Моя вина. Увы, и моя тоже. Эта вина была повсюду, отравляя сам воздух, и я увязал в ней, как в трясине, пока тошнотворный страх переполнял пространство вокруг. Преодолевая что-то в себе, я обнял Себастьяна в ответ, неловко погладил по спине, тщась унять его смятение. Я буквально воочию видел группу людей, сидящих на стульях, расположенных кругом. Видел, как один из них поднимается и говорит что-то вроде: «Здравствуйте, меня зовут Себастьян, и я наркоман. Пару месяцев назад я пристрастился к Курту Хаммелу, и без профессиональной помощи мне не соскочить…». Я видел эту сцену, как наяву, и – впервые за последнее время – не злился. Даже минимальной обиды не было. Передо мной стоял по-настоящему больной человек, заслуживающий хотя бы капли сострадания. И мне действительно стало жаль его. Как жаль и того, что я был ему нужен. Эта нужда разрушала Смайта в той же мере, что и окрыляла его. Он просто этого не понимал. Я неотлучно провёл с Себастьяном целый день, просто позволяя ему ощущать моё присутствие, и ещё несколько последующих дней покорно одаривал его фантомным состоянием полного покоя и довольства, что приносило ему само моё наличие рядом. Он не выезжал в офис – работал у себя в кабинете, и я, по его просьбе, находился там же, развлекая себя книгами. Мы вместе проводили время: смотрели фильмы, принимали пищу, гуляли, читали газеты, слушали музыку, разговаривали. Вот только я не чувствовал себя внутри всего этого, не ощущал сопричастности ни с одним из выполняемых действий, потому что это всё было ведь не ради меня. Себастьян казался счастливым, и та странная потерянность стала постепенно отпускать его. В воскресенье он даже оказался настолько в форме, чтобы решиться на совместный выход «в свет». Ну, строго говоря, это была очередная вечеринка у Кларингтона, но не суть. У меня настроения для тусовок не было совершенно: после продолжительной тишины, я получил, наконец, весточку от Юник. Впрочем, та вылезла из своего подполья исключительно только с тем, чтобы прислать мне пышущий недовольством и критикой e-mail, в котором также объявлялось, что девушка уехала-таки от нас в свой Нью-Йорк, потому что «хотя бы кто-то из нас» ведь должен жить своей жизнью, не идя на поводу у «всяких сумасшедших диктаторов». Полученное письмо меня ничуть не порадовало. Выходило, что Юник всё ещё злилась на меня, а заодно и на всю нашу компанию, которая, не зная деталей, приняла отличную от её сторону. Шугар, получившая свою собственную версию электронного отказа от ответственности за наше дальнейшее будущее, позвонила мне и, в свойственной ей манере, попыталась поддержать. Подруга сказала мне, что Юник, скорее всего, просто ещё не отошла от своей обиды, но долго это не продлится. Нам всего лишь нужно дать ей время остыть, - посоветовала Шугар разумно. В любом случае, мы можем навестить её в Нью-Йорке сами, чуть позже, летом, если к тому времени она не проявится. Так или иначе, занятый размышлениями на эту тему, я предпочёл бы скоротать вечер в тишине моего нового обиталища. К тому же, совсем недавно я заказал изысканного вида новенький рояль, который занял практически всё пространство мезонина и который я позднее самостоятельно выкрасил всеми цветами радуги (чтобы поднять себе настроение, словно это помогало). Так что с куда большим удовольствием я остался бы там, опробуя новый инструмент, нежели вынужден был находиться в весьма шатком положении между Себастьяном и Хантером, чьи интересы по отношению к моей персоне явно не совпадали. И вовсе не возможная натянутость в обстановке меня смущала – я всерьёз опасался открытого конфликта. - Может, один сходишь, а? – предположил я, поправляя шейный платок перед зеркалом. Себастьян сидел по центру кровати, обложившись какими-то документами – до выхода оставалось ещё десять минут и, пока я собирался, он тратил их с пользой делу. Сначала он отозвался только многозначительным «ммм-хмм», но как только смысл моих слов дошёл до него, он оторвался от своих важных бумажек и вопросительно улыбнулся. Я пояснил. – Ты ведь завидный холостяк, знаешь ли. Если я не буду маячить поблизости, у тебя появится шанс подцепить кого-нибудь – погорячее меня и помоложе. Себастьян окинул меня красноречивым взглядом: - Горячее мне точно уже не найти. А что до возраста… – Парень хмыкнул. – Если я найду кого-то ещё моложе, чем ты, меня просто посадят за растление несовершеннолетних. Ты этого хочешь? - Я буду навещать тебя в тюрьме, – пообещал я, показывая ему язык в отражении, – иногда. - Это радует, конечно, но… «супружеские свидания» раз в полгода? Нет уж, ангел мой, я не согласен. – С шутливо преувеличенной категоричностью отказался Себастьян, отрицательно качая головой. Я вздохнул: мне действительно было не отвертеться от этой вечеринки, да? Та, впрочем, протекала достаточно мирно. Лишь поначалу. Первые полчаса Себастьян провёл неотступно рядом со мной, представляя самым разным людям, в чьих глазах было до крайности мало осмысленности. Хантер пред мои очи не показывался, словно нарочно лавировал по своей квартире так, чтобы не сталкиваться с нашей парой. Затем, когда Дастин отловил Смайта и утащил куда-то по некоему безотлагательному вопросу, а я устроился в самом уголке зальной комнате, наблюдая за окружающими оттуда, Хантер и показался. На самом деле, ему удалось подкрасться незамеченным, хотя, казалось бы, у меня был идеальный обзор всего зала. - И кто это у нас здесь, такой прелестный и одинокий? – поинтересовался Хантер, подсаживаясь. Я улыбнулся, подхватывая его настроение: - Курт Хаммел, очень приятно. - Взаимно, мистер Хаммел. Впервые у нас? - Случалось бывать, – с деланной скукой пожал я плечами. - И как Вам? – Хантер преувеличенно внимательно ожидал моего ответа, словно я выносил приговор лично ему. Обведя взглядом обстановку и присутствующих людей, я помолчал для дополнительного эффекта, прежде чем, наконец, ответить, снисходительно хмыкнув: - Всё здесь довольно…нелицеприятное. Квартира, конечно, оставляет желать лучшего, хотя довольно ничего. И хозяин её мне по душе. Но вот гости! Не считая Себастьяна Вечно-Занятого-Бизнесмена Смайта, они все либо пьяны в хлам, либо под кайфом, и только и мечтают сорвать друг с друга одежду. - И где ж тут минусы, мистер Хаммел? – «удивился» Хантер, хитро добавив затем: – Или я могу называть Вас “Котёнок”? - Можешь называть меня “Курт”, так и быть. – Разрешил я великодушно, и Хантер захохотал: - С тобой никакого слада, верно? Я лишь гордо кивнул, прежде чем тоже прыснуть. А потом я буквально подавился собственным смехом: прямо в противоположной стороне от меня, затерявшись среди веселящихся людей, стояла Юник. На ней было длинное вечернее платье, расшитое блёстками, и лохматое чёрное боа, театрально обмотанное вкруг шеи. Её пронзительный, укоризненный взгляд впился в меня; кажется, я физически мог ощущать его хватку кожей. Не в силах вдохнуть хотя бы немного необходимого кислорода, я издал едва слышный хрип и сморгнул. Девушка пропала. Гости Хантера продолжали развлекаться, гомон стоял почти оглушительный, но у меня словно заложило уши: я слышал только три хлопка – два сначала, один после паузы. Хантер тронул меня за предплечье, и я, вздрогнув, растерянно повернулся к нему. - Что? - Это я у тебя спрашиваю – что? – немного недовольно переадресовал парень мне. – Куда ты смотришь, сладкий? - Никуда … – Я помотал головой, пытаясь отчистить её от лишних дум. Какое-то травмирующее в своей кошмарности воспоминание заворошилось где-то на донышке их. Я не мог, не мог вынести его. - Себа высматриваешь? – спросил Хантер как-то враждебно. - Нет, я только… – под его напором я окончательно сник. Чего всем от меня было нужно?? - Не понимаю тебя, конфетка. То мне кажется, что ты мечтаешь избавиться ото всего этого, а то складывается впечатление, что тебе именно так и нравится – чтобы над тобой кто-то был. Кто-то властный, кто-то доминирующий, кто-то, кто может всё забрать и даже не извиниться. – Проговорил мой друг тихо и почти зло. Кожу на моих запястьях внезапно снова начало необъяснимо жечь, и я быстро спрятал руки за спину. – Так что тебе всё-таки нужно, а? Потому что, веришь или нет, но я отлично умею подстраиваться. Я уставился на него в изумлении, даже забыв о дискомфортных ощущениях в руках. Он всерьёз предлагал мне?.. - Нет. Мне этого не нужно. Мне ничего ни от кого не нужно. Забудь. – Пробормотал я, быстро поднимаясь и бросаясь прочь. - Вернись сейчас же… – ещё услышал я этот беспомощный приказ, брошенный мне в спину, но движения своего не остановил. Вылетев в коридор, я врезался в своего парня, который ловко поймал меня, останавливая. - Где пожар? – полюбопытствовал Себастьян миролюбиво, но я скривился: - Не смешно. - Да, разумеется, извини. Так куда ты так торопишься? Я не знал, на самом деле. Может, я рассчитывал обнаружить где-то поблизости Юник, которой следовало в данный момент, по-хорошему, находиться в другой части Штатов. Может, планировал сбежать, лишь бы ни о чём не думать и ни за что не брать на себя ответственность. Потому что сейчас, глядя своему сожителю в лицо, я видел лишь осуждение в глазах своей исчезнувшей подруги, и подрагивающее отчаяние в облике Себастьяна, которое преследовало меня практически всю минувшую неделю, и всего этого было слишком много для меня, слишком трудно, чтобы продолжать дышать полной грудью. - Тебя искал, – ответил я, в конце концов. Взгляд Себастьяна потеплел. - Ну, ты меня нашёл. - Давай уедем отсюда?.. – попросил я шёпотом, который был перекрыт громким заявлением Хантера, раздавшимся позади: - А вот и мои любимые неразлучники! – в интонации Кларингтона мелькнула, растворяясь в воздухе, тень едва скрываемого неприятия. – Как вам отдыхается, ребята? - Всё просто отлично, спасибо, – отозвался Себастьян легко. Мне казалось, что его голос проникает в мою голову напрямую, буравя череп. И я был виноват, я был так виноват, что даже не знал, перед кем мне начинать заглаживать свою вину, и каким образом это делать?.. - Тогда, думаю, мы вполне можем приурочить эту вечеринку к новоселью Курта, не правда ли? – меж тем, предложил Хантер. – Ведь ты, Себ, никак его переезд к тебе не отпраздновал, что просто непростительно. Если бы Курт начал жить со мной, я пировал бы лет сто, как минимум, отмечая это радостное событие. – Принимая простоватый вид, выдал парень словно бы невзначай. Себастьян одарил его спокойным взглядом, прижимая меня чуть ближе. - Но ведь, чтобы отметить радостное событие, совершенно не обязательно созывать людей. Можно справиться и, гм, своими силами. – Глубокомысленно ответил он. Судя по всему, присутствовал в его словах какой-то намёк, который был замечен заскрипевшим зубами Хантером, но мной оказался упущен. - Да ты везучий чёрт, Себ! – «похвалил» Кларингтон. Улыбка Себастьяна стала почти по-чеширски широченной, когда он кивнул: - Этого не отнять. Хотя, анализируя поверхностно простые слова и достаточно дружеский тон беседы, создавалось впечатление самое милое, меня почему-то не покидало ощущение, что назревает драка. Этакое эпичное побоище в стиле первых “Дневников Бриджит Джонс” [4]. Великий боже, я не-на-ви-дел сегодняшний день. Почувствовав, как откуда-то потянуло сквозняком, я поёжился от холода и, освободившись от рук Себастьяна, отдалился на шаг. В его фигуре всё ещё было то, что угнетало меня. Теперь, когда он ещё и пикировался с Хантером, из-за которого у меня отчего-то неприятным ноющим чувством сводило запястья и шею, моё чувство подавленности лишь усилилось. Я не находил выхода. Я просто его не находил. Вклинившись в очень увлечённую и завуалированную под обычный разговор перепалку двух вроде бы друзей, я извинился и вернулся обратно в зал. Там я растерянно бродил от человека к человеку, пока чинный Дастин Гулсби с самым естественным видом не подхватил меня под руку. Разглагольствуя о метеопрогнозе на завтра, он подвёл меня к музыкальному центру. - Здесь стало уж очень скучно, – прокомментировал он с видом человека, которому, на самом деле, повсюду и при любых обстоятельствах было скучно. - Что я могу для Вас сделать? – из вежливости поинтересовался я, и Дастин указал в сторону техники. - Будь условия иными, я попросил бы Вас спеть нам. Но в данной ситуации, Вы можете просто выбрать музыку для нас. Вас ведь не затруднит? Я пожал плечами и принялся листать список треков, обычно прослушиваемых Кларингтоном. Было много весьма неплохих песен, но – я чувствовал – все они было крайне неподходящими. Просматривая плей-лист, я лишь краем уха слушал болтовню Дастина. Я как раз успел выйти в Интернет посредством своего телефона, чтобы найти что-то более правильное, отвечающее моему настроению, когда мой слух уловил в речи Гулсби нечто странное. - Прошу прощения? – переспросил я, недоумённо поднимая взгляд от дисплея мобильника и глядя на нежеланного собеседника с непониманием. - Как по-вашему, что Вы делаете, Курт? – повторил тот. Я растерялся. - Выбираю музыку? - Вы же понимаете, что я не об этом. – В голосе Дастина прозвучала снисходительная мягкость. – Что Вы делаете со своей жизнью? - Да как Вы смеете… – Гулсби прервал меня, подняв руку в останавливающем жесте, и продолжил в тех же нейтральных интонациях, в каких прежде рассуждал о погоде: - Ничего личного, Курт, я просто хочу, чтобы Вы полностью вникли в ситуацию. Себастьян любит Вас, и любит очень сильно, в этом никто не сомневается. Вот только, у меня есть к Вам вопрос: что именно это за любовь, а, Курт? – тональность немного понизилась. – Быть может, такая, из-за которой он убьёт любого, кто Вам дороже него? Любого, кто по незнанию посягнул на Ваши чувства? Любого, кто имел неосторожность встать между вами? Или, может, такая, которая заставит его сломать Ваши ноги, лишь чтобы помешать Вам, вздумай Вы уйти? Так как Вы считаете, мой дорогой Курт? Бледнея, я выдохнул что-то неразборчивое, но Дастин уже перешёл на какую-то другую тему, словно не он только что пророчил беды, как зловещая гадалка из ярмарочного шатра. Затем он оставил меня в одиночестве у музыкального центра, и я вдруг заметил, что загрузка нужной мне песни была завершена. Я прибавил громкости, прежде чем поставить её на воспроизведение. Раздались раздражающе скрипящие, болезненные звуки. На их нестабильном фоне – кажется, исключительно в моей голове – забился мрачным колоколом ритм, выстраивающийся неожиданно стройными рядами. Что-то зазмеилось вокруг меня, надрывая сердце. Себастьян показался в дверях, привлечённый новым звучанием и мною самим; он моментально поймал мой влажный взгляд. You’ve got your claws in me, don’t you? // Ты запустил в меня когти, не так ли? Don’t you? // Не так ли? Oh You’ve got your claws in me, don’t you? // Ты вцепился в меня мёртвой хваткой, так? Воздух расшибался насмерть о мои лёгкие, причиняя новую боль. Я смотрел на Себастьяна, словно бы это в его лбу зияла третья рана – безжалостный тёмный провал. You’ve got your claws in me, don’t you? Don’t you? Никакого обмана. Только оголённые чувства, сокрытые лишь тонкой плёнкой не озвученных слов. Ломких и чужих. Себастьян лишал меня жизни. You’ve got your claws in me, don’t you? Музыка сломалась, затем – спаслась, выпрямила спину, зазвучала в фортепьянной молитве. Но боги отворачивались от неё, кривили тонкие губы. Мне хотелось вцепиться в их лица ногтями: как они были неправы!.. Себастьян так и замер на входе в комнату, глядя на меня расширившимися глазами. Его зрачки расползались необъятными чёрными дырами. Я мог оторваться от пола и упасть в них, пропасть в них. Перестать существовать, словно меня не было. Может статься, мне следовало бы – встать на носочки, приготовиться и…нырнуть. You’ve got your claws in me, don’t you? Комнату потряс новый срыв, всё сжималось и вибрировало, струилось потоками. Решало за меня. Осуждало меня голосом Юник. Ведь Себастьян… ‘Я люблю тебя, – признался он мне однажды, – до смерти’. Это-то он обозначил чётко. Вот только забыл уточнить, до чьей именно. You’ve got your claws in me… Возможно, я был честен не до конца. Зелёные глаза подталкивали меня к полному признанию. Да. Ведь было и ещё кое-что, правильно? Я лишал жизни Себастьяна. И мы могли бы повторить, не произнося ни звука – итак, на счёт три, неслышным хором: You’ve got your claws in me, don’t you? Don’t you? You’ve got your claws in me, don’t you? You’ve got your claws in me, don’t you? Don’t you? You’ve got your claws in me, don’t you? Что-то щёлкнуло – это переломился хребет мелодии, глухо повторяясь. Это лопнула нить наших взглядов, натянутая до предела. И наши глаза кровоточили. Резкий ритм вернулся, перебиваемый пронзительным звучанием высокой октавы, пока клавиши западали. You’ve got your claws in me… Don’t you? Перебарывая желание опуститься на пол и, свернувшись эмо-клубочком, умереть, я крутанулся на каблуках и, не дождавшись окончания песни, рванул прочь – через другую дверь. Я прошёл насквозь практически всю квартиру и выбрался на лоджию. Прохлада обволокла меня вместе с отсутствием темноты городской ночи. Я не хотел пока видеть Себастьяна. Или Юник. Или кого бы то ни было. Но кое у кого были другие планы. - Так и знал, что найду тебя здесь, лапонька, – скорее, самому себе обозначил Хантер, выбираясь на лоджию минуты через три после меня. Чувство дежавю было весьма сильным, хотя на этот раз во мне не было ни страха, ни презрения к моему внезапному компаньону. - Чего тебе нужно, Хантер? – устало спросил я. Заметив, как я тоскливо покосился в сторону расшатанной лестницы на крышу, Кларингтон быстро предупредил мой порыв: - Оу, даже не думай! В этот раз я практически полностью трезв, так что не рассчитывай, что я не полезу следом за тобой. И, если я свалюсь вниз и разобьюсь насмерть, поверь, мой беспокойный призрак будет преследовать тебя. - Не он первый, не он последний, – пробормотал я. Юмор явно хромал. Хантер, не различив моих слов, тряхнул головой и подытожил: - В общем, ты от меня не отделаешься, пока мы не поговорим. - О чём? - Почему ты меня не видишь? – напрямую потребовал Хантер. Я не понял вопроса. - В каком смысле, я тебя не вижу? - В любом. Ты вроде бы смотришь, но я отлично знаю, что не видишь. Не замечаешь. И что бы я ни делал, ты отказываешься замечать. – Парень помолчал, делая долгий вдох и ряд коротких выдохов. – Вот даже сегодня. Я – хозяин вечеринки. Ты у меня в гостях. Я всё ради тебя готов сделать. А ты даже на меня по-настоящему и не взглянул ни разу. И во время этой жутковатой песни… Ты думаешь, я не видел вас двоих? Что происходит? - Медленное умирание, – предположил я полушёпотом. Хантер меня не услышал. Он возбуждённо всплеснул руками и воскликнул обиженно: - Ты должен на меня смотреть, понятно?! - Хантер… - Я так хочу, чтобы ты меня увидел, – жалобно добавил он, перебивая. - Ты не знаешь, о чём просишь, – я медленно покачал головой в отрицании. – Тебе этого не нужно. - Позволь я сам буду решать, что мне нужно! - Нет, – отказался я просто, – не позволю. Я осторожно, чтобы не задеть потрясённо замершего парня плечом, обошёл Хантера и пролез через окно назад, в спальню. Мне безумно хотелось домой. Ну…или, хотя бы, в Мэнор. [1] Mother Teresa of Calcutta (1910 – 1997), настоящее имя Agnes Gonxha Bojaxhiu – католическая монахиня, всемирно известная своим добронравием, сострадательностью и помощью страждущим. Прожила жизнь, наполненную практически сплошным альтруизмом; основала монашескую конгрегацию; посмертно была причислена к лику блаженных. [2] Procaine (Procainum) – местноанестезирующее лекарственное средство; торговое название – Новокаин. [3] реплика Реджины Миллз из 2 эпизода 2 сезона сериала “Once upon a time” (выходит с 2011, авторы идеи Э.Китсис и А.Хоровитц) [4] подразумевается сцена из фильма “Bridget Jones’s Diary” (2001, режиссёр Шэрон Магуайр), где сцепились поклонники незадачливой главной героини. *Композиция, выбранная Куртом, несомненно, есть “Claws” by Son Lux