Доказательство

Страус. Так его назвала девчонка, которую я не застала. Стаська рассказала, что сказала эта девчонка следующее: «Он сам нарывается, а потом голову в песок прячет, то есть — за чужие спины. Так хочется, чтобы вместо песка однажды оказался бетонный пол». Мне же этот парень показался просто недоразвитым: помешанный на аниме в двадцать с лишним лет, слушающий попсу восьмидесятых, бородатый, лохматый мальчик, который только и делал, что ныл, рассказывая мне о себе. Папа у него умер, и он начал именно с этой новости, хотя умер папа лет пять назад. Потом он стал рассказывать о матери, которая работает одна, затем о брате, который не хочет брать его, Страуса, в свой бизнес. А ещё у него была пенсия по инвалидности — он был эпилептиком; но самое важное в его автобиографии: никому не известная девушка Марина, которую он любил, но никто её никогда не видел. Сравнивая его несчастья с несчастьями Светы, я решила, что жалеть этого мудака не стоит на том простом основании, что он мужик, но прежде всего — маменькин сынок. Позже, когда я узнала от Светы, что Страус абсолютно здоров и инвалидность ему придумали благодаря знакомству его мамы с главврачом местной поликлиники — этот парень стал вызывать у меня только отвращение. Кроме того, он был настроен против Хару, а значит, и против Светы, а значит, и против меня. А всё потому, что Хару однажды его избила: напилась во дворе со своими друзьями, а тут Страус вышел погулять и попросил компанию не шуметь; Хару же, как крутая девчонка, решила показать бородатому мальчику, кто во дворе на самом деле главный. Мать Страуса после этого назвала Хару сумасшедшей и всех её друзей – тоже, а потом обещала, что сдаст их «уголовников» в ментовку, если к Страусу приблизятся ещё хоть раз. Так Страуса стали доставать на расстоянии, зная, что слова, выкрикиваемые на весь двор, уничтожат мальчика быстрее, чем кулаки Хару. — Где твоя Марина, Страус? — Опять не дала? Или тебе мама ещё трахаться не разрешает? — Да он Маринке с руками изменяет, вот она на него обиделась и не приходит. — А может, это он так свою руку и назвал? — Страус, какая у тебя из них Марина? Правая или левая? Мы со Светкой смеялись, Хару была с нами; мы окружили Страуса, ему некуда было деться: девочка в инвалидном кресле, взрослая и высокая я, маленькая, но задиристая Хару, которую он смертельно боялся. — Да пошли вы, курицы! Страус не убежал от нас в слезах; он считал себя умным, начитанным, а нас — идиотками, которым заняться нечем. Он не знал, что это и есть занятие: развеселить Свету, поднять ей настроение, сделать так, чтобы она не чувствовала себя овощем. Уничтожить того, кому она завидовала и не понимала. Здоровый мужик, который мог ходить, мог устроить свою жизнь в любой момент, прикрывался фиктивной инвалидностью, нигде не работал, смотрел аниме, любил виртуальную Марину, которая переписывалась с ним в социальных сетях, — на этом его жизнь заканчивалась, и он на неё жаловался, не имея настоящей трагедии. — Круто вы его! Эд, парень, которому просто нечем было заняться в свободное от работы время, потому он ошивался во дворе и не выходил дальше. Как и я, он был в этом городе новеньким, оставался чужим для всех и не спешил обрастать знакомствами; ему хватало Хару, Полины, Стаськи, Светки, а потом ещё и меня. Полинка была едва ли не старожилом двора: она знала всех, но почему-то не сказала мне правды про Страуса сразу. Прожив всю жизнь (все двадцать пять лет) в городе с матерью, она мечтала уехать, но не знала куда, зато точно знала, что в другом городе у неё всё получится: она мгновенно найдёт жильё, и работу ей предложат сами, когда узнают, какая она талантливая. В чём заключался её талант — я не успела узнать, а расспрашивать Свету — только трепать её нервы. Дальше всех от меня была Стаська. Мне сразу стало ясно, что она лучшая «шестёрка» Полины, без характера, своего мнения и своей жизни. Её жизнь — это жизнь Полины, её мнение — это мнение Полины, и никак иначе. Как я познакомилась с ними и что же нас в итоге рассорило? Познакомились благодаря тому, что я искала Хару для Светы, а потом Света решила, что я и Хару должны принадлежать только ей одной и никому больше — никаких Полинок, Стасек, Эдиков ей и даром не нужно было. Только я и Хару. Лишь теперь я понимаю, насколько она была хитрой и коварной, она умела добиваться своих целей любой ценой и никого не собиралась щадить, ставя перед жёстким выбором. Однако, в отличие от меня, Хару никаких обещаний Свете не давала: она была её подругой детства, они росли вместе, а потом у Хару началась своя жизнь, в которую Света не вписывалась из-за своей инвалидности. Да, она всегда была такой, с рождения: никаких первых шагов, никаких движений ногами. Половина мёртвого тела, а вторая половина была отравлена изнутри. Хару обо всём рассказала, когда мы познакомились с ней и поговорили один на один. — Не надо на меня наезжать, — предупредила пацанка. — Света сама хороша, и она не маленькая девочка, чтобы ты ходила и разбиралась со мной или кем-то ещё из-за неё. В её положении нужно сидеть дома, не требовать от людей того, чего они не могут дать. Например, я не могу находиться с ней постоянно, у меня своя жизнь, но она этого не понимает. Слова Хару скребли по сердцу: я была уверена, что это она ничего не понимает. — Она считает тебя родным человеком! — я пыталась её упрекнуть и образумить, но Хару лишь криво усмехнулась. — Я не её собственность, так и передай. — Да пойми ты! Она больной человек! Ей нужно твоё внимание! — мне даже стало больно где-то внутри, когда я выкрикивала эти слова; словно это я больной человек, которому нужно внимание, но этого внимания не дают, оставляют в полном одиночестве, считая, что мне необходимо сидеть дома и не высовываться в мир живых и здоровых. Пацанка оказалась около меня, так близко, что я даже попыталась сделать шаг назад, но она ухватила меня за запястье. — Ты о нас ничего не знаешь, — почти шёпотом сказала она, прищурившись, продолжая снисходительно ухмыляться. — Я приду завтра, пусть не плачет, — мгновенно отстранившись, Хару развернулась и пошла прочь. Вечером я попыталась расспросить Свету об этой её подруге, хотя бы узнать её настоящее имя, но та отвечала так ловко и уклончиво, что мне стало известно о Хару немногое: окончила школу, никуда поступать не стала, взяли в магазин канцелярии, а потом уволили, средства на существование в квартире родителей, которые куда-то делись (Света так и не рассказала, куда именно), находила, зарабатывая то тут, то там. Утром у Светы случился праздник: Хару пришла, и ритуал их встречи меня поразил. Пацанка подарила Свете розы, они обнялись, обменялись какими-то странными нежностями, мол, скучали друг по другу, прости, что давно не заходила, были дела, но я о тебе всё время думала. Света верила этим словам, а потом внезапно вспомнила о моём существовании и принялась нас знакомить друг с другом. Не договорившись, лишь обменявшись понимающими взглядами, мы играли роль незнакомых друг другу людей, после чего я ушла на работу, оставив их вместе. Весь рабочий день я думала о Свете, Хару и о том, что они ведут себя достаточно странно, и пока одна мысль накладывалась на другую, вдруг в голове появилась некая острая игла, порушившая все размышления, разорвавшая их в клочья, пронзившая меня с головы до пят: «Они — лесбиянки!» Пытаясь выселить эту иглу обрывками недавних разговоров о том, что у Хару есть парень, я загнала себя в тупик, из которого захотелось немедленно выбежать: они тут вообще все какие-то извращенцы. Когда рабочий день подходил к концу, мне вдруг пришло сообщение на телефон: «Приходи во двор. Мы ждём тебя».