Доказательство

Казалось бы, что здесь такого: подружиться с девочкой-инвалидом, с её подругой, ходить с ними во двор вечерами, тем более, если ты социальный психолог, согласно бумаге в красной корочке. Сколько о подобных случаях мне было известно, и все они заканчивались либо благополучно, либо трагично — кто-то умирал. Почему-то мне верилось, что у нас всё закончится благополучно, я надеялась, что мои знания пригодятся и всех нас спасут. Однако какой же наивной я была: верила Свете, когда она в порыве слёзных истерик называла себя овощем, заявляла, что не хочет жить, извинялась за своё существование и за доставленные неудобства. — Своей жизнью я доставляю только проблемы. Прости, — говорила она из раза в раз. Мне было так дико: человек извинялся передо мной за то, что живёт, а от того её становилось жаль ещё больше и хотелось сделать так, чтобы она не жалела о том, что живёт. Все мои попытки были тщетны. Некоторое время я могла контролировать ситуацию: вдохновляла её на новые рисунки, подкидывала какие-то идеи; а потом дико радовалась, когда мою идею она делала своей, рисовала… Но всё заканчивалось, когда она произносила: «Хару это понравится» или «Подарю это Хару». Их отношения меня перестали волновать дня через три, после того, как Света, совершенно не смущаясь, рассказала, что они действительно любят друг друга. — Нам было по двенадцать, — рассказывала она. — Я умудрилась простудиться так, что пролежала в постели недели три. Хару не отходила от меня: прогуливала школу, не появлялась дома, но в один вечер она пропала — ей нужно было объясниться с тёткой, у которой она жила после смерти родителей. Мне в этот вечер стало хуже: сначала невыносимо болела голова — поднялось давление, а потом я и вовсе потеряла сознание. Хару в тот вечер поругалась с тёткой, сбежала ко мне, а в этой комнате её уже ждал почти труп, а не подруга. Я слышала, как она плакала и говорила, что любит меня, не хочет меня терять, но не могла открыть глаза и ответить, как она дорога мне: было так плохо, но её голос успокаивал, я уснула. Жаль. Больше она мне никогда ничего подобного не говорила. Приснилось ей это в горячке или Хару действительно когда-то была способна на такое — мне уже не узнать. В тот момент я поверила, но наполовину: любила только Света — это было ясно, а Хару поддерживала эту иллюзию, пока не поняла, что из-под носа уходит собственная жизнь. Света это также понимала, но всячески пыталась удержать выдумку, сделать её реальностью, и когда истерики перестали помогать, а в доме появилась добрая тётя-психолог, готовая принести себя в жертву, Света начала действовать иначе. Надеясь, что Хару выберет её, беспомощная, казалось бы, девочка устроила целую войну в своём маленьком мире. — Полина хочет войны, — заявила однажды Света, когда мы возвращались с прогулки. — С чего ты это взяла? — Она со Страусом снюхалась, ты же видела, — она почти прорычала, напоминая мне о недавнем событии. Хару зашла слишком далеко; если раньше мы издевались над Страусом, только выкрикивая какие-нибудь гадости на весь двор в его адрес, то в тот день пацанка его едва не избила, так как тот с чего-то вдруг набрался смелости и начал дерзить в ответ. Полина вмешалась в эту перепалку и встала на сторону Страуса, заявив, что нам втроем нечем заняться и пора бы найти занятия интереснее, чем доставать тех, кто слабее. Света, конечно же, высказалась по поводу последних слов Полины и слабостях Страуса, а после нам пришлось уйти со двора, так как снова появилась его мамаша, угрожающая нам ментами и психбольницей. — Просто заступилась, — отвечала я, везя её домой. — Даже Хару признала её правоту, — опираясь на мнение авторитетной для неё Хару, я надеялась, что на этот раз получится избежать очередной истерики. И Света сделала вид, что мне удалось. Однако вдруг, как-то незаметно для нас, Света стала критиковать Полину в присутствии остальных, и та, разумеется, резко реагировала на эти выпады, в силу своей неуравновешенности. Да, в то время я всё списывала на психопатию Полины и верила в нормальность Светы. — Света, какого хрена?! — и однажды Хару не выдержала, так как своими наездами на Полину наша опекаемая всё подвела к тому, что Хару нужно было сделать выбор: либо Света, либо Полина. Делая скидку на то, что Света — больной человек и ей простительно наезжать на весь мир, не то чтобы на какую-то Полину, мне всё было ясно: Света права. Не собираясь даже считаться с тем, что у Светы работает только половина тела, Хару принимала другую сторону: права Полина. Все свои ошибки я поняла слишком поздно: Света любила Хару именно за это — пацанка не видела в ней инвалида, она готова была с ней подраться, как с полноценным человеком, она не собиралась её жалеть только потому, что та такой родилась. Пока своим «Перестаньте! Хватит!» я пыталась их успокоить, они друг друга поливали грязью. Вылезло всё: — Я всё делала для тебя! — кричала Света, пытаясь упрекнуть Хару в неблагодарности и тем самым разжалобить и вернуть себе. Но Хару уже чётко знала свою дорогу и знала, как избавиться от лишнего багажа: сделать так, чтобы неудобства сами отстали, довести именно до этого: — Что именно? Таскалась за мной, как верная собачка? Я тебя просила об этом? А сколько я для тебя делала, когда твоя бабка с тобой перестала справляться? Ты же даже посрать без посторонней помощи не можешь! Какого хрена ты на людей наезжаешь?! Больше всего я боялась, что Хару скажет Свете то, что говорила мне: такая должна сидеть дома и не высовываться. Мне казалось, что слова Светы для Хару ничего не значат, а вот слова Хару для Светы — это разрывающие снаряды; и я встала стеной на её защиту. — Заткнись! — я загородила Свету собой и вмешалась в эту перепалку, чего уж точно не нужно было делать. — Исчезни из её жизни, тварь! Ты ничего не понимаешь! Кроме оскорблений в моём арсенале ничего не было. — Твоя новая подружка хочет, чтобы я ушла. Пожалуй, так и сделаю, — дождавшись, когда я выдохнусь, Хару криво усмехнулась и исчезла. Навсегда.